Монах ушел озадаченный, вздыхал, спать не пошел, сел к костру, где грелись солдаты, что несли караул. А рыцарь спать-то лег, да вот только заснуть сразу не смог, уж больно нехороши были дела, чтобы сладко засыпать, не помаявшись перед сном.
Сыч был хитер, не знал кавалер второго такого же. Он и пошел к каменотесу, взяв с собой мешок с хлебами и сыром и кувшин с вином. Волков и еще десяток солдат остались позади, не пошли, чтобы не пугать. Ждали, пока долго и настойчиво Сыч колотил в ворота дома. Наконец кто-то откликнулся из-за ворот, и теперь Сыч стал долго с кем-то разговаривать. А кавалер с солдатами ждали. Но у Сыча не получалось, ворота ему никто не отпирал, наконец он плюнул с досады и пошел к Волкову.
– Ну? – спросил тот.
– Не открывает, паскуда, боится. Собратом меня называл, а сам не отворяет. Говорит: Скажи «слово», собрат. Какое ему еще слово?
– Скажи ему «соло скриптум» и назови его собратом.
– Чего сказать? – переспросил Сыч.
– «Соло скриптум»[2] – клич еретиков, – объяснил кавалер, – и зовут они себя собратьями или сотоварищами.
– Экселенц, откуда вы все это знаете? – удивился Сыч.
– Я с ними девять лет воевал, чего ж мне не знать, – холодно ответил Волков, – иди уже давай, вытащи его мне сюда.
– Сейчас, экселенц, – обещал Сыч и пошел, приговаривая, – «соло скриптум», собрат, «соло скриптум».
Но и после этого ворота Сычу не открыли, Волкову надоело ждать.
– Сержант, – приказал он солдату в рыцарском шлеме, – ищи, чем дверь ломать.
Еретик был худ, изможден, зарос щетиной, стоял, исподлобья глядел на солдат. И молчал, а вот баба его выла, и четыре исхудавшие дочери тоже скулили беспрестанно.
– Прекратите, – велел кавалер, – никого не убьем, никого не тронем, если поможете попасть в цитадель. Еще хлеба дадим. Сыч.
Сыч тут же раскрыл мешок, стал показывать хлеб и сыр, потряс кувшином:
– А тут вино.
Еретик молчал. А баба его перестала выть, как будто выключили ее, поглядела на хлеб и заговорила:
– А вода есть у вас?
– Все есть, все, – заверил Сыч. – И вода хорошая, и масло, и бобы, и солонина. И все дадим вам, красавиц своих покормите, ежели расскажете, как попасть в цитадель. Ну? Чего молчишь-то, безбожник? Дать твоим детям хлеба? Я дам, скажи, как попасть в цитадель.
– Известно как, – наконец ответил мужик мрачно, – есть южные ворота, есть северные, идите и заходите.
Сказано это было если не с вызовом, то уж точно с неприязнью. Не дожидаясь приказа, Сыч коротко, без замаха, ударил мужика в правую часть брюха. Тот сразу повалился на землю, а баба и девки снова завыли.
– Ты бы лучше не грубил, – ласково посоветовал Сыч, присев на корточки рядом с мужиком, – мой господин грубость не любит. Велит тебя и бабу твою на воротах повесить – я повешу. А девок твоих заберем, скучно солдатам в лагере, вино есть, а девок нету. Так что, милок, ты лучше спесь свою еретиковскую при себе держи. Ну так что, скажешь, как в цитадель пройти можно, если ворота закрыты? А мы хлеба тебе, девицам твоим дадим.
Мужик сел на землю, приходил в себя после удара, кряхтел и наконец произнес:
– От вас, папистов, хлеб взять – что душу сатане заложить.
– Да уж ты… – начал Сыч.
Волков видел таких уже не раз, видел, как пытали еретиков и огнем, и железом, и все равно они не отрекались от ереси. И он сказал Сычу:
– Оставь его, разговоры с ними – пустое. Вешай на воротах. Девок в лагерь.
И тут вскочила баба, подбежала к кавалеру, упала рядом на пол, схватила его за сапог, заговорила с жаром:
– Господин, умоляю, не казните его, он человек смирный, незлобивый, только верует сильно, верует он, вот и противится, а в город есть дорога, я вам ее покажу.
Кавалер смотрел на нее, поигрывая уздечкой, и спросил:
– В какой город?
– Вы его цитаделью называете, а мы городом, – торопясь говорила женщина, – дорога под землей есть, от старой ратуши до самой реки идет, за стеной выходит. Ею контрабандисты пользовались, соль в город возили, так бургомистр велел ее заложить, и он, – она указала на мужа, – с отцом его и закладывали. Не казните его, прошу вас, господин.
Она продолжала крепко держать кавалера за сапог, а Волков думал, поглядывая то на женщину, то на мужика, то на их дочерей. Казалось, что удача улыбается ему, но он боялся поверить в это. Наконец он произнес:
– Сержант, бабу и девок в лагерь, пусть покормят их и не обижают, а ты, – теперь он говорил еретику, – покажешь, где ваша старая ратуша и где ход.
– И не вздумай злить господина, – шипела баба со злостью и даже щипала своего мужа, – покажи все, иначе нам худо будет.
– Уйди, дура, – тихо отбивался мужик, пытаясь встать, – уйди, я сказал.
Сыч помог ему встать, отдал мешок с едой женщине и спросил:
– Ну, куда идти, где ваша старая ратуша?
– На север вдоль канала, – нехотя ответил еретик, – а как до собора Святого Петра дойдете, так налево поворачивайте. Так и дойдете, авось не перепутаете.
– Иди давай, – велел Сыч и с силой толкнул его в спину и дал ему по башке, – покажешь все нам сам, и ратушу, и ход.
Один из солдат повел женщину и девочек в лагерь, остальные двинулись за еретиком к ратуше.
