– А еще ваш поп наше золото забрал! – злобно добавил сержант Карл.
Волков глянул на отца Семиона, что стоял слева от него, и вдруг ухмыльнулся:
– Да убейте его, а золото себе верните, я вам за это и слова не скажу. Но мощи мы должны взять.
Снова повисла гробовая тишина. Кавалер кожей чувствовал удивленный взгляд монаха, но продолжал улыбаться. А солдаты смотрели с недоверием, ища в его словах подвох, и Волков добавил:
– Только когда вернетесь в Ланн, придумайте, что скажете в трибунале инквизиции, когда вас спросят об этом попе и этом золоте.
Солдаты поняли, что он над ними издевается, но пыл стал проходить, Пруфф так и не отважился скомандовать атаку, хоть Роха и считал его дураком, круглым дураком капитан все-таки не был.
– Расходитесь, – сказал кавалер, понимая, что выиграл, – а вы, Пруфф, подготовьте место, отец Семион собирает трибунал для расследования действий вон того колдуна.
– Вы прямо сейчас собираетесь начать инквизицию? – недовольно спросил Пруфф.
– А чего тянуть? Ротмистр герцога на заставе не выпустит его из города, оставить его мы не можем, а вы с вашими людьми хотите побыстрее начать вывозить трофеи из города. Так что начнем расследование сегодня, завтра у нас будет много дел.
Немного посовещавшись, монахи, Пруфф, Роха и Волков решили, что трибунал лучше проводить прямо во дворе, и солдаты стали выносить мебель. Аркебузы расстреляли в воздух, нельзя отставлять заряд в стволе. Арбалетчики сняли болты с ложа. На том мятеж и закончился. Волков разрядил и свой арбалет, передал его Ёгану.
Глядя на это, Роха произнес:
– А ты молодец, Фолькоф, ух и молодец, я уж думал, придется драться. А ты их уговорил без железа.
Волков не ответил, он не знал Роху как следует и не понимал, честно ли тот восхищается или льстит, а вот в Ёгане он был уверен, Ёган был простым деревенским мужиком. И Ёган сказал то, что Волкову польстило.
– А я и не думал, что эти, – он кивнул на солдат, – начнут. Когда господин говорит, так его слушаешь и слушаешь, и мысли в голову не придет перечить. Он похлеще попов разговаривать умеет.
Кавалер сел на свой мешок с горохом и принялся за еду, хотя есть ему все еще не хотелось. А хотелось ему завалиться спать в перины, в мягкие, воздушные перины без клопов и вони, такие, как в старом замке Рютте, наполненном сквозняками и запахами прекрасной дочери барона. На худой конец вместо дочери барона его бы устроила красавица Брунхильда, теплая и развратная. Но не было тут ни перин, ни красавиц, только постные морды недовольных солдат да злой краснощекий капитан Пруфф, да мрачный город без людей, да белокожий уродец, что валялся в грязи, выл и просил то еды, то воды, то смилостивиться над ним, а то и слал проклятия. Волков подумал, что он очень устал и что рыцарское достоинство дается ему нелегко, но отступить он не мог. На заре он собирался идти на штурм цитадели.
Толстяку развязали руки, дали кусок хлеба и воды, а одежды и обуви не дали, затем усадили на лавку посреди двора, перед ним поставили стол, накрыли рогожей, как скатертью, на скатерть водрузили Символ веры и Святую Книгу, тут же лежали четыре богомерзкие книги, что нашли у колдуна дома. Отец Семион вышел на средину двора и отлично поставленным голосом, как и положено священнику, заговорил:
– Дети и братия мои, не волею своею, а токмо волею обстоятельств беру я на себя ответственность сию и объявляю себя комиссаром Святой инквизиции, хотя и не достоин звания такого. Но более тут нет никого, и придется мне нести обузу эту. Вторым членом комиссии беру я себе монаха Деррингхофского монастыря брата Ипполита.
Он указал на юного монаха, что стоял ни жив ни мертв от понимания столь важного назначения.
– Третьим членом комиссии беру я себе доброго человека и славного рыцаря Иеронима Фолькофа, известного доблестью своею и твердостью веры своей. Есть ли среди честных людей и верующих такой, что скажет слово против выбора моего?
Он осмотрел собравшихся вокруг: никто из солдат Пруффа или людей Волкова возражать не собирался. Тем более не собирался возражать еретик-каменщик, что с семьей своей присутствовал и с интересом наблюдал за происходящим.
– Что ж, коли нет слов против, прошу членов трибунала сесть за стол, только сначала помолимся, дети и братия мои! – продолжил отец Семион.
И начал громко читать самую известную молитву.
Солдаты сняли подшлемники и принялись приговаривать слова вслед за попом, Волков повторял молитву громко и уверенно. Люди его тоже старательно бубнили непонятные слова, как бубнили их всю жизнь. Жена каменщика осенила себя святым знамением, хотя и была еретичкой, дети ее, а затем и муж последовали ее примеру, но молитвы на языке пращуров повторять не стали.
Комиссары расселись, отец Семион сидел в середине, Волков справа, брат Ипполит слева, он вел запись.
– Скажи имя свое и имя отца своего, – заговорил отец Семион, обращаясь к колдуну.
– Имя мое Ханс-Йоахим Зеппельт, – запищал колдун.
