Кастуеву было очень неловко.
– Не мое дело тут что-нибудь считать.
– Я считаю тебя серьезным человеком, Юрик. – «Хозяин Памира» помолчал. – Я зарежу Тахира.
Кастуев замахал руками и чуть не подавился бараниной.
– Я не для этого…
– Помолчи. Хорошо, что ты приехал. Мне есть, чем тебе ответить на твою заботу.
– Только я не хочу, чтобы ты…
– Помолчи, говорю еще раз. И слушай меня. Мне сказал один серьезный человек. Кто-то ищет в Хороге вертолет. Настоящий, с боезапасом, понимаешь?
Кастуев честно сказал:
– Нет.
Рустем вытер замасленную руку полотенцем и протянул гостю ладонью верх.
– Посмотри, сколько линий, и все имеют смысл, и все что-то значат, и невозможно перепутать и ошибиться. Хотя тут ведь заключено тайное знание о человеке.
Гость с трудом перестраивался на восприятие урока хиромантии, в голове у него сидело «зарежу»!
– Карта моей страны мне знакома так же, как моя ладонь. И если я вижу, что вот здесь появился непонятный новый след, я начинаю думать, что бы он мог значить. Понял меня?
Кастуев медленно кивнул, потом все-таки преодолел смущение и спросил:
– Не совсем понял, растолкуй.
– Я уже все сказал. Появился человек. Не наш. Даже два человека. Они ищут вертолет с полным вооружением. Не грузовой вертолет. Это не бензовоз с соляркой, хотя мне становится известно и про каждый бензовоз. Это вертолет. Теперь иди. Время намаза.
Кастуев встал.
– Учти, про Тахира я тебе ничего не говорил.
Рустем расплылся в очаровательной улыбке.
Когда машина Кастуева отъезжала от селения, сзади раздались одиночные автоматные выстрелы, как во время упражнения на стрельбище. Намаз по-памирски, подумал гость.
Войдя в квартиру, Алевтина тихо спросила:
– Он здесь?
Светлана Владимировна ответила так же тихо.
– Нет. Он теперь редко бывает дома.
– А если бывает?
– Ты знаешь, очень странно. Никаких скандалов, никаких выяснений отношений. Разговариваем мало. Почти совсем не разговариваем. Как бы не о чем. Уже как бы чужие люди. Но на самом деле все не так. Поговорить-то ведь есть о чем.
– Значит, все-таки разводитесь? – спросила гостья, усевшись за стол на кухне.
– Мне так объявлено. Я этого не хочу. По крайней мере хочу, чтобы все это протекало не так, как протекает. Конечно, жить мы вместе не сможем. Не будем.
Алевтина отрешенно смотрела на поданный чай.
– Не понятно.
– Что тебе не понятно?
– Разводиться ты не хочешь и жить вместе не предполагаешь…
Светлана Владимировна поморщилась и тут же рассердилась, морщиться ей было неудобно – спасибо пластикхирургам.
– Что тут непонятного, Аля. Я не хочу с ним жить, но и не хочу, чтобы он меня бросал!
– Это как-то связано с деньгами?
– Нет, в любом случае я получу, что положено. Дело в психологии.
– Теперь понимаю.
– Тогда пей.
– А у тебя нет чего-нибудь покрепче?
– А-аля.
– Коньяка, например.
Хозяйка несколько секунд изучающе смотрела на подругу, потом открыла стенку шкафа.
– Я тебе налью. И сама выпью. Только с одним условием. За здоровье полового гиганта Мити Мозгалева мы пить не будем.
– Не будем.
– А говорить, значит, будем все-таки о нем?
Алевтина осушила рюмку, зажмурилась, но больше ничем не показала, что ей плохо.
– Не только о нем.
Светлана Владимировна то же выпила. И вместе с глотком «мартеля» в ее сознание проникла и новая мысль.
– Не только о нем? Аля, так, может быть, о нем и о тебе? Ты за этим пришла? Знаешь, что я тебе скажу – забирай! Ничуть не обижусь. Вся обида перегорела, когда я узнала об этой официантке. Ядреная, тупая молодуха, знаешь, как это бьет по нервам женщины в ботоксе? Меня как будто в деревенском туалете утопили.
– А если я твоя подружка, то это не так страшно?
– Не группируйся, я ведь не обидеть хочу. Сделаем друг другу доброе дело. Моя заноза уменьшится, уже сейчас уменьшается. Ты наконец заживешь с суженым, то, что ножки кривоваты и пузцо пивное, так с другой стороны, в нашем-то возрасте не носом вертеть. А деньги у него я не все отберу. Да и нет у него по большому счету ничего. Пока ситуация с Аскольдом не прояснится, все в подвешенном состоянии.
– Это ты так за меня радуешься?
– Брось, давай еще выпьем.
– Давай, только теперь за другое.
– За какое?
– Знаешь, Света, а ты сейчас говоришь совсем так же, как Митя.
– То есть?
– Он всегда, вспомни, к каждому слову цеплялся, все время пытался скаламбурить.
– Это заразно, признаю. Но ты давай, тостуй, подруга.
Выпили все же без слов. Отдышавшись, Алевтина сказала:
– Пусти ты его к сыну!
– Кого? А, нет, подруга, и не тостуй за это, и не говори. Никогда!!
– Почему?
Светлана Владимировна, нахмурившись вышла с кухни, вернулась быстро и с уже зажженной сигаретой во рту. И такая же нахмуренная.
– Понимаешь, Миша мой сын.
– Этого никто не оспаривает.
Выдохнув клуб дыма, курильщица раздвинула его вертикальной ладонью, чтобы лучше видеть собеседницу.
– Тебе не мешает?
– Немного, но я потерплю.
– А я не потерплю, чтобы в мои отношения с сыном кто угодно вмешивался.
Алевтина помолчала.
– Это ты мне?
– Нет. Это я ему. Митеньке.
– Но он…
– Он сволочь!
– Да, но…
– Неудачник, трус, импотент.
– Пусть так, Света, но он еще и отец…
