Когда изможденный, но довольный собой майор вернулся к столу, Дир Сергеевич уже спокойно попивал чай, ведя медленную, беспредметную беседу с замкнутым, неестественно сильно потеющим Рыбаком. Роман Миронович несколько раз порывался вручить послание собеседнику, но каждый раз что–то его останавливало. Совесть! Откуда у меня совесть? — удивленно думал Роман Миронович. Дир Сергеевич поглядывал по сторонам, на широкой веранде, кроме них, находились еще две компании, все почтенных бородатых людей с загорелыми лицами. Они помалкивали, сомкнув очи, держа у виска чубуки своих кальянов. Журчал невидимый арык, верещала невидимая пичуга. По скудно мощенной улице, переваливаясь с колеса на колесо, пробирался старинный советский грузовик. Можно было бы сказать, что время остановилось, но Дир Сергеевич не согласился бы. Ему казалось, что оно, наоборот, невидимо набирает свой неумолимый ход.
— Скажи, Саша, а тебе не кажется, что за нами следят?
— Нет, Митя. Кому тут за нами следить? И зачем?
— И верно. А что ты такой грустный, тебе все еще нехорошо?
— Немного нехорошо, — сказал майор, и это было правдой.
Дело в том, что, поговорив с Кастуевым и Патолиным, он решил заодно отзвониться в Москву Тамаре. Застал ее в обычном ее состоянии. Сережи дома не было, а супруга не могла толком объяснить, что там у них происходит. Нет, майор не стал пороть горячку, не вообразил, что с Сережей что–то обязательно случилось, он просто расстроился. Для уверенного, спокойного руководства замысловатой операцией ему желательно было бы удостовериться, что все в тылу в порядке. Когда еще будет случай укромно позвонить в Москву! В присутствии Дира делать этого не хотелось. Ибо если майор откуда–то и ждал неприятностей, то со стороны «наследника».
Патолин с Кастуевым нервничали, как режиссеры перед премьерой. Кажется, все было предусмотрено, обо всем позаботились, но вместе с тем точила мысль: а вдруг не все? Бог знает, на что может обратить внимание въедливый московский шеф. Его зрение может оказаться настолько же вывернутым, как и его характер. Раз за разом они подходили к «перископу», подолгу наблюдали за немой, неторопливой жизнью «блок–поста». Вроде бы все натурально, но вдруг «он» припадет глазом к отличной немецкой оптике и заорет: «Не верю!»?
Бобер с братьями Савушкиными прочно обосновался в кишлаке Рустема, там они занимались примерно такой же дрессурой группы артистов, какой занимался здесь Патолин. На их совести были и убедительные пограничники, и «банда террористов». Исполнителей поставлял, как уже говорилось, Рустем. И очень веселился, наблюдая за военно–театральной муштрой. Местных парней учили подкрадываться так, чтобы было видно, что они старательно подкрадываются, в тот момент, когда на них падет взгляд Дира Сергеевича. Плохо, если, как обычно, подкрадутся скрытно и московский инспектор их совсем не увидит. Вообще–то общая роль «банды» предполагалась короткой. Пробежать по открытой местности метров двести, засесть за камнями так, чтобы было хорошо видно из штаба, и начать пальбу из подствольных гранатометов. Для соответствующих взрывов в лагере все было готово. Даже если синхронизация будет не идеальной — ничего, детали канут в общей канонаде и пожарах. Для них тоже все готово. Патолин глянул на часы, а Кастуев сказал:
— Часа через полтора, я думаю. Они вылетели с рассветом.
Берега реки занимало на редкость прозрачное, даже для этих незамутненных воздушных пространств, утро. Кажется, стоит только заговорить с горами, даже шепотом, и они охотно ответят.
Полчаса назад укатил Кляев с Тахиром и Кривоплясовым. Патолин и Кастуев прохаживались по каменной площадке перед штабными пещерами. Все команды были отданы, дальнейшее внимание могло только разнервировать исполнителей.
Пережить бы этот денек, и можно в отставку, такая примерно мысль бродила в головах «режиссеров».
Кастуев в очередной раз не удержался и подошел к окуляру «перископа». Патолин хотел было сделать ему ядовитое замечание по поводу перестраховки, но вместо этого присел рядом. Все было как всегда. Искрится неровная поверхность проносящейся воды, дальше ряды кое–как натянутой, но все же колючей проволоки, белые приземистые бараки–казармы, мачта с флагами, что повисли так, что и не разберешь, в чью честь повешены. У мачты — открытый джип, с такого расстояния не догадаешься, что это лишь экспонат. Голые по пояс бойцы чистят зубы у цистерны с десятью сосками. Перебрасываются фразами, тыкают друг друга локтем под бок. Тут же неподалеку открытая столовая — гордость Патолина: никаких тебе супниц на столах и ломтей черного хлеба; у каждого бойца поднос, и перед ним пять судков, откуда длинными ложками надо накладывать всякую дрянь, вроде маринованной кукурузы, цветной капусты и т.п.; отдельно, так, чтобы нельзя было не увидеть, кувшины с апельсиновым соком — известно, что американские войска и их союзники без него не воюют. Это как горючее для танков.
— Как думаешь, Игорь, Дир умеет читать по губам?
— А что?
— Много болтают. Кажется, я даже угадываю слова.
