Разумеется, под словом «воевать» вовсе не имеется в виду личное участие: речь идет скорее об инвестировании, в широком смысле этого слова. Коренные москвичи, дай им волю, с удовольствием скинутся деньгами на «экспедицию» куда-нибудь, с целью присоединения кого-нибудь, дабы там похозяйствовать и извлечь из этого денежку. Хозяйствовать же москвич очень любит, потому что очень любит как деньги, так и процесс их получения.
Отсюда же и такое свойство коренного москаля, как несентиментальность. Речь идет не о какой-то жестокости или безжалостности по типу кавказской, о нет, а о крайне критическом отношении к любым демонстративным проявлениям страдания. Если человек плачет, москаль сначала думает, что он хочет зажать денежку, которую он должен москалю. И только если человек предъявит железные доказательства, что у него горе, – тогда москаль может проникнуться. Вид открытой раны может навести москаля на мысль, что надо бы помочь материально – потому что другой помощи он не понимает. «Москва слезам не верит» – это совсем даже не метафора. Москаля отчасти оправдывает то, что он безжалостен и по отношению к себе. «Сдюжим» – обычное его отношение к страданию, боли, сердечной муке. Правда, иногда это играет злую шутку: если уж москаля срывает с нарезки, он ведет себя бессмысленно и беспощадно, а не просто беспощадно.
Можно сказать, что классические москали – это военно-торговый народ, ориентированный на внешнюю экспансию, в которой они видят основной источник выгод.
Другое дело, что этим свойствам так и не дали развернуться по-настоящему. В отличие, скажем, от тех же англичан, которые сумели сполна самореализоваться именно в подобном качестве, москали, увы, не натешились по-настоящему богатством и властью, а теперь, кажется, уже поздно. Ну что ж, не всем везет. Русская история вообще не особо везучая. Впрочем, бывает и хуже…
Чтобы завершить тему «старинной Москвы». К концу шестнадцатого века, население города насчитывало около ста тысяч человек. Примерно столько же было в тогдашнем Лондоне, в Париже – вдвое больше. Прочие русские города имели численность от пары тысяч до восьми, то есть оставались, по сути, большими деревнями. Можно себе представить масштаб московского успеха.
После сверхуспешного правления Ивана Третьего дела пошли хуже. Начались государственные эксперименты Ивана Четвертого, более известного как Грозный. Интересно, что они начались с его бегства в Александровскую слободу (ныне город Александров), то есть с удаления из Москвы как таковой.
Интересно еще и вот что. Лозунгом опричнины было «наведение порядка», по тогдашнему – «истребление крамолы». Крамола, скорее всего, и в самом деле была. Но вот опричнина запомнилась не самым лучшим образом. И не столько из-за жестоких казней – вообще-то на европейском фоне гибель нескольких сотен человек (реальное число жертв опричнины) смотрится не столь авантажно – сколько экономическим кризисом, знаменитой Порухой восьмидесятых годов шестнадцатого века, закономерно продолжившейся Смутой.
Опять же, все это запечатлелось и отложилось в коллективной памяти. С тех самых пор москвичи твердо усвоили: любые попытки «навести правильный государственный строй» кончаются опричниной, голодовками и смутой, чреватой потерей суверенитета и поляками в Кремле. Заметим, что российская история это неизменно подтверждает. Мы, нынешние, помним ту же самую последовательность – сначала «укрепление трудовой дисциплины», потом экономический кризис наших восьмидесятых, потом смута. Все знакомо, ага-ага.
Недоверие к любым усилиям власти по наведению законности и правопорядка – коренное, врожденное свойство истинно московского менталитета. В сочетании с претензией на личное благосостояние оно привило терпимость к поборам и взяткам. Москаль в глубине души считает, что правильный порядок – это не когда городские стражники не берут взяток, а когда у него в кармане достаточно денег, чтобы стражникам эти взятки платить. «И все довольны». Кстати, эту москальскую черту переняли и нынешние москвичи – увы, с понижением и опошлением темы, поскольку они смирились со своей бедностью, а коренной природный москаль не смиряется с ней никогда.
Смута, кончившаяся польской интервенцией, оставила свой след в москальских душах. В частности, пресловутый «великодержавный шовинизм», то есть глубокое недоверие к иностранцам – при искренней любви к западным вещичкам, штукам и придумкам – ведет свое начало именно с этих времен. Поляки оставили по себе настолько недобрую память, что все последующие злоключения этого народа настоящему москалю всегда кажутся заслуженными, а то и недостаточными. Достоевский, родившийся в Первопрестольной, хоть и «петербургский писатель», показал себя настоящим природным москалем, когда написал в «Дневнике писателя»: «Все спасутся, кроме поляков». Отказать историческому врагу Москвы в вечном спасении – это очень по-москальски.
