Суджи принес блюдо с плодами папайи и принялся накрывать стол для завтрака. Постелил густо-синюю скатерть, подал яйца, жаренные на свежих рисовых блинах, остро-сладкое
— Ну а ты? — спросил он, вновь выходя на веранду. — Тебе он что-нибудь сказал, твой дядя?
Нулани скорчила мину и рассмеялась.
— Я вчера две тарелки уронила. Спешила очень. Думала, если все побыстрее уберу — смогу сюда прибежать. А потом тарелки разбила, Амма на меня накричала, и пришлось остаться дома.
— И что? Тебя наказали?
Нелепая история.
Нулани дернула плечом:
— Нет. Амма только сказала: «Что сегодня с этой девчонкой?» Ну и дядя опять стал ругаться и кричать.
— Что? — вздрогнул Тео.
— Ой, подумаешь, — презрительно бросила Нулани. — Мало ли что он говорит. А сделать-то ничего не может. Да я вообще его не слушала, хоть он и обещал Амме найти для меня мужа, а она так разозлилась из-за Джима, что про меня уже не помнила.
Небо без единого облачка вдруг стало нещадно слепящим.
— Я вовсе не должна его слушаться. Папа его ненавидел.
«Вот только папы нет в живых, и он тебя больше не защитит», — мелькнула у Тео тревожная мысль. И все же он был счастлив, несмотря на новую угрозу в лице дяди, что девочка снова рядом. Дни без нее были пусты. Сумеет ли он хоть чем-нибудь помочь Нулани? Или пропасть из прожитых лет и опыта слишком велика, чтобы перекинуть через нее мост?
— Я не видела вас целых пять дней, — сказала девушка, и в этот миг небо, как показалось Тео, переменилось, обретя синеву озер Чайной Страны.[3] — Зато я рисовала вас по памяти. Вот, смотрите. Здорово, правда?
Она придвинула стул поближе и протянула Тео свой альбом. И вновь на страницах ожили образы; небрежный карандаш выхватывал то одну черту Тео, то другую, о которых он едва догадывался. На листах альбома Тео смеялся, размышлял, невидяще смотрел в пространство, протирал очки. Бог мой,
— Работай, — желая, чтобы нашелся хоть самый ничтожный и несуразный повод прикоснуться к длинным темным волосам.
Утро пролетело незаметно. Нулани трудилась над двумя картинами — портретами Тео. Запахи краски и скипидара гуляли по дому. В саду неумолчно верещала обезьяна. Жара тяжелой плотной шторой накрыла веранду, и обедать пришлось в доме. Из кухни несся дробный стук — Суджи готовил кокосовую стружку. За весь день Тео написал лишь две фразы. Образ девушки вплетался в мысли, лился звуками фортепиано с пластинки, просачивался наружу и растворялся в зное. С чего он взял, что сможет работать в этом пекле? Хочется прохлады, думал Тео, не находя себе места. Вспоминал, как городской шум Кенсингтона плывет вверх и гаснет в кронах платанов. Вспоминал свою просторную квартиру с зеркалами и бледными стенами в оранжевых и красных пятнах домотканых холстов из Канди. Когда-то ему хорошо работалось в роскоши. Когда-то у него была совсем другая жизнь. «Быть может, мне больше нечего сказать? — размышлял Тео. — Быть может, новая книга обречена? Быть может, солнце родины иссушило вдохновение?»
Но потом Тео зашел за девушкой, чтобы позвать к обеду, увидел стены «студии» в солнечных бликах, измазанное краской лицо Нулани, и его будто ударили: нет, новая книга не обречена. Казалось, послеполуденное солнце светит под новым углом оптимизма. Да и Суджи с обедом превзошел самого себя. Сообщив, что ему повезло сегодня на рынке, он подал целый кувшин сока лайма, вареный рис и карри из горькой тыквы, баклажанов, рыбы. На лице Суджи гуляла широкая улыбка, словно он никогда и не осуждал визитов девочки. Не догадываясь об этой перемене, Нулани весело болтала с ним, пока он накрывал на стол. На обед Суджи не остался, робко спросив позволения взглянуть на картину, где нарисован сэр.
— Конечно! — восторженно разрешила Нулани. — Только мистеру Самарадживе я смотреть не разрешу.
— Перестань называть меня мистером! — Тео засмеялся. — Суджи, как посмотришь, возвращайся. Хочу услышать твое мнение.
Времени на болтовню нет, заявил Суджи, у него полно работы. Надо колючую проволоку поверх садовой стены натянуть. И пусть сэр даже не думает возражать.
Лишь поздно вечером, оставшись наедине с Тео на веранде, Суджи закурил сигарету и сказал:
— У девочки большой талант.
Помолчали.
— Но уж больно она к вам привязалась, сэр.
