Москит полностью

Она была намного моложе, я всегда об этом помнил. Кто знает, что вышло бы, останься мы вместе? Может, она устала бы от меня и нашла кого-нибудь помоложе? Может, я стал бы ей в тягость. До ее появления, Анна, ты была всей моей жизнью. Твоя смерть многого меня лишила; я выдохся, исчерпал себя. Для меня все кончилось. Тут она и возникла. Что я должен был думать? Теперь-то, конечно, я понимаю свою жажду восполнить утрату. Она была непохожа на тебя — и вместе с тем точно такая же. Видишь ли, Анна… как ни стыдно признаться, я всегда смотрел на себя глазами другого человека. После нашего с тобой знакомства у меня возникло странное ощущение: казалось, ты окутала меня своей индивидуальностью. А потом мне хотелось опереться на нее. Ты позволишь быть предельно откровенным? Я потянулся к ней в надежде, что она возродит мою стойкость и возьмет на себя часть моей ноши. Я был так напуган, так одинок; мне так было нужно, чтобы хоть кто-нибудь подтвердил мое право на существование. Вот и прозвучала постыдная правда. Я причинил тебе боль? Возможно ли снова полюбить, не потеряв прежней любви? Говорят, такое бывает. В тюрьме меня переполняло чувство вины. Всякий раз, когда я приходил в себя после пыток, чувство вины возвращалось вместе с сознанием.

Чуть позже он дописал:

Я винил себя за то, что, сам того не осознавая, пытался заменить ею тебя, Анна. Так что, как видишь, наказание было заслуженным. А теперь вы обе исчезли. Хотя в итоге исчез, наверное, я сам.

Каждый вечер Тео оставался один на один с полуразрушенным домом, и тишина пикировала на него, как чайки на рыбу в море, что синело за окнами. Время текло беззвучно. Время сыпалось в гнездо аистов на крыше, наметало песок на разбитые катамараны, но Тео не замечал. Он бродил по пляжу, смотрел, как вскипают и падают волны. У моря, как у памяти, своя жизнь. Ни солнце, ни дождь этой жизни не помеха. Дальше по побережью, там, где когда-то повесили человека, поднималось высотное здание будущего отеля. Росло с каждым днем; строительные леса по-паучьи карабкались в палящее небо. Вместо армейских джипов вдоль берега теперь катили грузовики с рабочими в касках. Неподалеку открылся приморский ресторан, с пресным бассейном в форме устрицы — для тех, кому не нравилось море. Все в угоду туристам, вплоть до кухни всех стран мира. Лодки со стеклянным днищем пока были в новинку, но и они уже появились; старые же суденышки подправили, подкрасили. Такого наплыва туристов коралловый риф не видел много лет. Райская идиллия стала новой валютой. Остров чистил перышки, надеясь прикрыть кровавое прошлое. Тео Самараджива наблюдал издалека. Он втянулся в работу и писал теперь едва ли не целыми днями. Когда закончилась третья тетрадь, он отправился на берег. Размышлял. Вернувшись, поделился с Терси желанием связаться со своим литературным агентом, но добавил, что не уверен, надо ли.

— Не глупите, — сказала Терси. — Конечно, надо, это вы хорошо надумали. Я ж говорила, что никому нельзя разрешать сбивать себя с ног. Иначе не выжить!

Чем дольше Тео общался с Терси, тем больше она напоминала ему старую айю, няньку, которая приглядывала за ним в детстве.

— Но я больше ничего не могу сказать о Шри-Ланке. Все загнано внутрь, слишком глубоко. Так глубоко, что не вытащишь. Да я и не хочу.

— Так что ж? — удивилась Терси. — Оно и хорошо. Пишите про то, как мы выживаем. Расскажите о нас всему миру. Про мисс Нулани, к примеру. Она же вам надежду дала. Эта девочка показала вам, что вы еще можете любить. Она вам самого себя вернула. Чего ж вам еще надо?