Меня сотрясает дрожь, кости и вены наполняются тревогой – это первобытный инстинкт, Хищник против Добычи, передаваемый тысячами поколений женщин, которые, как и я, боялись неизбежного. Все мы видели кадры свидания гиены и газели, и оно всегда заканчивается одинаково.
– Такая красивая, – шепчет Пончомен.
Я закрываю здоровый глаз. В моих мыслях уборная растворяется в красноватой дымке, углы тускнеют, будто виньетка в старом артхаусном кино. Первым делом меняются ноги Пончомена – носки разномастной обуви рвутся, обнажая короткие острые когти. Брюки на коленях и бедрах трещат по швам, под дешевой тканью отчетливо видна каждая пульсирующая мышца. Пончо застывает, затвердевает, идет рябью и обращается крапчатой шерстью; тусклая и грязная, черно-оранжево-коричневая облезлая шкура отражает красный свет комнаты… И узрите: преображение Пончомена завершено! С единственным дополнением: клыки. Сначала один, а потом и второй прорастают из-под губы, будто молодые дубки в плодородной почве.
– Ничего не случится, – хрипит он. – Ничего такого, чего сама не захочешь.
И по его тону я понимаю – наверняка, – что не первая.
– Уберись на хрен с дороги.
Пончомен хватает меня за руку чуть повыше локтя:
– Зачем ты так говоришь?
– Ты слишком хороша, – шепчет он, склоняя голову ниже.
Чувствую его дыхание – точно такое пепельное и лживое, как я и представляла.
– Я знаю тебя.
Крик зарождается где-то в животе и уже собирается взлететь, вырваться, когда…
– Знаю твою боль, – продолжает Пончомен.
– Я хочу стать твоим другом, Мим.
– А ты моим?
Хватка Пончомена усиливается.
– Мы можем быть больше, чем друзьями.
Его теплое дыхание.
Его холодные губы на моих.
Его язык…
Где-то в глубине мой смещенный надгортанник находит пропитанную молоком хоккейную шайбу и, собрав каждую унцию полусырой говядины и лактозы, с небывалой мощью и точностью запускает рвотную массу прямо Пончомену в рот.
