– В итоге государство сплавило меня приемным родителям, – продолжает Калеб, взяв себя в руки. – Уже на вторую ночь у них мой приемный папаша по имени… – Он стучит пальцами по подбородку, явно играя на публику. Он знает имя приемного отца или же просто все выдумывает. – Реймонд, точно. Так вот, Реймонд заносит кулак, но я-то уже наученный. Хватило с меня сковородок.
Калеб опускает ложку, которой ел, и вглядывается в огонь. Глаза его пылают.
– Я зарезал этого сукина сына на его же кухне.
Клянусь, он – тень. Говорящая, жующая, курящая, бранящаяся тень.
Уолт встает, какое-то время возится вокруг, потом идет к палатке:
– Принесу одеяла.
Ненадолго мы с Калебом остаемся одни. Я избегаю зрительного контакта, пялюсь на землю.
Шуршание Уолта из палатки смешивается с потрескиванием костра, а то – со стуком моего сердца, и дальше – с ревом крови в венах, и все смешивается, и смешивается, и смешивается…
Я поднимаю взгляд.
Сквозь умирающее пламя Калеб таращится на меня, и я вспоминаю, как гас наш старый телевизор. Папа отказывался покупать новый. Цвета в углах экрана тускнели, грозя в скорости превратить каждый фильм в черно-белый. Но больше всего мне запомнилось, что, когда этот старый телик выключали, он издавал легкий щелчок, прежде чем экран пустел. Щелчок, сметавший в небытие истории и героев, как будто их никогда не существовало.
В глазах Калеба я вижу тот старый телевизор.
Выключенный.
Словно историй и героев никогда не было.
