Так вот — я встретила Режиссера[27]. Другого. Он сказал, что мне достаточно будет показать мою визитку в... (увы, я не знаю, как пишется название этого театра) и меня будет ждать свободное место. Я так и поступила. Мужчина в кассе изучил мою карточку и бережно положил ее себе в карман. Испугавшись, что все пропало, я разыграла перед ним пантомиму, изображая то, как усаживаюсь на место в зале^слежу за невидимой, но захватывающей игрой актеров и горячо аплодирую... тогда до него наконец дошло. Он радостно оторвал красный билетик, сунул его мне в руку, а меня — в объятия здоровенного советского солдата, крикнув истошно: «Френц — ага? Френц?»[28] Я кивнула, мы все закивали, и втроем, в едином братском объятии, направились к входу. На пороге темного зрительного зала я спросила солдата по-французски, успела ли я к первому акту? Он открыл рот. Первый акт? Нет, конечно! Уже заканчивается третий.
— Хэмлет? — Они уставились на меня. — Нет, идет водевиль, третий акт.
—
— Гамлет!
—
Ладно, пусть будет Гамлет, раз им так хочется, но одного из них — Гамлета или Hamlet — я должна увидеть. Оказалось, что этот спектакль идет в другом театре — через две площади отсюда.
Я бежала по Москве как угорелая, громко вопрошая: «Гамлет?» Прохожие указывали мне вперед, словно танцоры в кордебалете у Hermes. Я рухнула в кресло почти перед самым концом первого акта. Но даже того немногого, что мне удалось увидеть, прежде чем вспыхнул свет, оказалось достаточно, чтобы убедить меня, что: во-первых, это какой-то совершенно новый «Гамлет», и во-вторых, всех туристов, чтобы они поняли Россию, надо водить в театр сразу по прибытии. Ясли? Крепости? Чепуха! Жизнь страны — здесь!
Какая это была игра! Возможно, она бы разбила сердца нашим профессорам, но мое, впервые с тех пор, как я оказалась в России, вело себя нормально.
— Быть или не быть? — начинает Гамлет.
— Вот в чем вопрос, — подхватывает Горацио. Диалог продолжается и в самом деле кажется живым — именно так и ведут беседу совсем юные студенты.
Наставления Гамлета актерам, и сцена спектакля были поставлены как репетиция на дворцовой кухне. Но поскольку для развития сюжета важно показать, какое впечатление постановка произвела на короля, эта сцена была позднее повторена как пантомима, и мы смогли увидеть, с каким ужасом смотрит ее двор из королевской ложи.
Офелии предложили уйти в монастырь в сцене в лесу, после того как король, королева и свита проскакали мимо на конях из папье-маше и с картонными соколами на запястьях. А знаменитая сцена, когда бедняжка, не безумная, а в стельку пьяная, исполняла свои песни, поддерживаемая подвыпившими пажами, стала завершением королевского пира. И Офелия справилась! На этот раз она показалась мне настоящей, несчастной и трогательной.
Спектакль завершился роскошной потасовкой. Фортинбрас и его солдаты явились ангелами, оплакивавшими кертвых: по тому, как смеялась публика, я догадалась, что это была переделка какой-то солдатской песни.
Возможно, это и не Hamlet, и все же для меня — вполне Hamlet, и, пожалуй, Шекспир предпочел бы его любым заумным постановкам, режиссеры которых способны вдохнуть жизнь в пьесу, только нарядив главного героя в брюки для гольфа или прибегнув к иным ухищрениям — так что спектакль превращается в вешалку для декораций, как в случае «Молодого джентльмена» мистера Кокрана[34].
Я пропустила лекцию мистера Блумберга и, увы, осталась в неведении об истинном значении «Гамлета», как оно трактуется исходя из советских принципов, — ну и пусть: мне достаточно и того, что я увидела собственными глазами.
