А., которому время от времени поддакивала жена, все выше и выше взлетал по лестнице риторики. У меня возникло ощущение, что эти двое, как и все русские, которых я встречала, заняты надуванием огромного мыльного пузыря своей веры — не сознавая, что он неизбежно лопнет, они мчатся во весь опор к распаду, хаосу и торжеству реальности.
Я попыталась было облечь в слова эти свои ощущения.
Но А. разбил мой лепет и продолжил наступление, распаляясь от собственных слов:
— Серп и молот, работа для всех, душа каждого русского...
— Мне кажется, — попробовала я робко возразить, — что такая исключительно личная и индивидуальная собственность, как душа...
Но на его визионерских вершинах не было для меня места.
Уж не знаю, как это произошло, но в какой-то момент я упомянула при его жене о лимонах.
А. тут же со стуком спрыгнул с небес на землю.
— Лимоны? Вы сказали «лимоны»?
Мой собеседник переменился в лице. Выражение транса и фанатичный энтузиазм исчезли. Он снова стал похож на человека: линии лица вдруг смягчились и оживились радостью, он весь как-то похорошел.
— Вы сказали «лимоны». У вас есть лимоны? Я кивнула.
Небожитель пересек комнату и в какой-то любовной ярости потряс меня за плечи.
— И вы мне ничего не сказали! Мне сразу показалось: какая-то вы странная. Я тут говорил-говорил, а вы все это время хранили свой секрет! Пойдемте. Мы поедем в моем автомобиле. Не будем терять ни минуты. Возьмите пирожные. Все. Да, все. Не будем терять ни минуты. Мою шляпу, Наташа. Я поехал за лимонами.
Какими красивыми становятся люди, когда они смеются! О, хрупкие пузыри теорий, вы не устояли перед маленьким фруктом с грубой желтой корочкой. Как мало солнца надо, чтобы растопить замерзшую реку!
А., освободившись на время от своих коммунистических шор, стоял в вестибюле гостиницы, прижав к груди восемь лимонов. Он раскраснелся от смущения и радости и не знал, что сказать, только бормотал всякие глупости, из которых я разобрала лишь отдельные фразы.
Он не забудет. Никогда-никогда. Он всегда считал ирландцев самыми обаятельными, обладающими самым богатым воображением, самыми понимающими... а может, ему положить их в шляпу — так будет надежнее?
А. не смотрел на меня, когда бубнил все это, но как бы обращался к лимонам. Даже блудный сын не встретил бы более радушного приема.
Проводив его, я повернулась и обнаружила, что портье смотрит на меня с молчаливой мольбой. Понятно. Пригвоздив его к месту взглядом, я сказала:
— Я хочу позвонить в Ленинград. Если дозвонюсь...
Он как на крыльях полетел к телефонной кабине.
Через полчаса меня позвали говорить с Т. Он ждал моего звонка. Почему так долго? Мне говорили, что телефон был сломан. Черти какие! Да ничего подобного!
Что ж, портье получил свои лимоны. Кажется, этой ночью я осчастливила шесть семей, поскольку не смогла ответить отказом на другие молчаливые просьбы из-за стойки отеля. У меня оставалось всего шесть лимонов, я подкинула их в воздух, и служащие гостиницы накинулись на фрукты, словно дети на празднике. Они вдруг словно взбесились, стали швырять лимоны друг другу, перебрасываться ими, смеялись и кричали от радости.
Но дело тут было не в лимонах, как бы они о них ни мечтали. Просто лопнуло какое-то напряжение, и теплота, дружелюбие, жизнь — называйте это как хотите — растеклись между нами.
Один лимон угодил Первому, Профессору в нос: наша группа как раз вернулась после посещения университета (я имею в виду Дом учебы). Он поднял его и швырнул, а кто-то перекинул дальше, и тут мы все на время превратились в хавбеков, центровых и форвардов в фантастическом матче на Приз Лимонов.
На миг мы снова сделались свободными — все мы: русские и туристы — под летящими арками желтых фруктов, стали раскованны, у нас словно выросли крылья.
О Капитан, мой Капитан[43], вот и подошло к концу наше опасное путешествие. Почти. Мы ждем на Ленинградской таможне, когда нас позовут подняться на борт. Ветры дуют с Полярной звезды, за нашими спинами хранит свои секреты стылая лучшая земля[44]. Перед нами простирается холодное приветливое море. Все, кроме меня, стараются скрыть свою радость по поводу окончания русского путешествия. Но я вижу, как она пробивается сквозь чопорность моих спутников, и замечаю, как становится легче и живее их походка.
— Что ж, это было очень интересно, очень интересно, — нудно талдычит Первый Профессор.
И хор вторит ему:
— Очень!
— Пожалуй, — произношу я многозначительно, — я вернусь сюда в следующем году.
Они глотают наживку.
— Что — ВЫ?
— Ну, никогда нельзя знать заранее. Может, к тому времени все изменится.
Ответом мне — искренний саркастический смех. Ясно: они уверены, более того — они
Но несмотря на столь единодушную надежду и уверенность — как знать? Все возможно. Вспомним преобразившееся и помягчевшее лицо А. — как вмиг исчезли его доспехи! Вспемним лимонное сражение. Все возможно. Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль?[45]
Мы почти дома. Кто называл Северное море пустой тратой воды? Это самое прекрасное и доброе из морей.
