Ермашов сбежал по пологим ступеням. Ему даже хотелось съехать по перилам, по их овальному изгибу. Збуй? Ужасный какой Збуй. Между прочим, и у меня уши торчат, как ручки от кастрюли. И мы еще молоды, черт возьми, и есть у нас хватка с этим самым Збуем. Как бы умильно мы не поглядывали. А кентавры на месте. На месте!
Степан Аркадьевич, завидев Ермашова, вмиг сложил газету и включил зажигание.
— Какие новости? — спросил Ермашов, садясь рядом с ним в машину.
— Никак не отыщут, кто ухлопал Кеннеди, — кратко сообщил Степан Аркадьевич.
За ветровым стеклом машины развернулся плавный изгиб спуска к Каменному мосту. Промелькнули старенькая аптека на углу и череда низкорослых домишек с немытыми окнами опустевших квартир, откуда уже были выселены жильцы — скоро, скоро все это снесут… В Москве-реке таял застоявшийся желтый ледок, на Болотной площади тоненькие ветви кустов уже торчали густо-зеленой щеточкой, Ермашов секундным внутренним зрением увидел эту низинку голым и захламленным сараюшками пустырем — из глубин подсознания выплыло как бы сфотографированное воспоминание места, и опять мысли побежали к «Колору», к предстоящему сегодня пуску главной линии. Сегодня! Уже сегодня!..
Степан Аркадьевич, затормозив у светофора, использовал паузу и бочком глянул на Ермашова.
— Евгений Фомич, — попросил он, — вы мне дозвольте сегодня в зале быть.
— В каком зале?
— Ну, на конвейере. Где вы, одним словом.
— Да разве вам надо разрешение?
Свет переменился, Степан Аркадьевич едва заметным движением снял машину с места.
Они проскочил набережную, свернули на магистраль, и вокруг замелькала гигантская плоскогрудая рать новых домов. Серые великаны вязли в вытоптанной строителями измятой земле. На асфальтированных дорожках между ними зияли неправдоподобные лужи.
— Родимый ландшафт, — засмеялся Ермашов. — Это только мы умеем. Линеечка нам не по душе. У нас обязательно получается ухабец.
Впереди замаячили прямые как стрелы стены корпуса «Колора». Сизые елочки скульптурно обрамляли широкий, просторный подъезд, выложенный белыми каменными плитами.
— Это когда же посадили? — удивился Степан Аркадьевич.
— Вчера, — Ермашов вышел из машины. Расстегнул пальто, давая ветерку и солнцу забраться к нему за ворот. И неожиданно для себя подумал: «Батюшки, ведь я явился ни свет ни заря, а она была уже одета, причесана…» Солнышко сладко защекотало ему шею, тепло побежало по плечам.
В «зале», как это точно назвал Степан Аркадьевич, не было обычных стен, разделяющих участки. Было просторно, светло, тут и там группками чинно стояли компании машин и агрегатов, будто гости на дипломатическом рауте. А посередине, как главное действующее лицо, ради которого все они сюда собрались, вольготно раскинулось одетое в серебристый кожух овальное тело главного конвейера.
Возле него мыкался сегодняшний именинник, командир наладчиков и монтажников оборудования Василий Дюков, заработавший на «Колоре» прозвище Король вакуума. На невысоком приступочке фундамента сидел Фестиваль. Он тоже был приглашен на торжество пуска: почти все машины в «зале» были собраны им в экспериментальном цехе и перевозились на «Колор» со всевозможными церемониями и осторожностями. Фестиваль каждый автомат сопровождал лично, всю дорогу по городу сидя с ним в обнимку в кузове грузовика.
Теперь Фестиваль тоже был именинником и по этому случаю приоделся: его маленький нос украшали большие круглые очки.
— Это что за новшество? — поинтересовался, подходя Ермашов.
— Да вот, врач этот, понимаешь, — пробормотал Фестиваль, пожимая директорскую руку. — Привязался: ме-ме, фе-фе… на таблице я там у них чего-то недоглядел.
— А зачем ходил? — хохотнул Ермашов. — Тебе у каждой блохи коленки надо рассмотреть?
— Га! Га! Га! — обрадовался Фестиваль больше, чем шутке, светлому настроению Ермашова. Очки немедленно слетели у него с носа.
— Давай, мы тебе их привяжем, — предложил Ермашов.
— Как?
— За уши.
Они похохотали еще немного, и Ермашов, будто приняв легкий, резвящий душ, отправился дальше.
На подготовительных участках, за сплошной стеклянной стеной молоденькие монтажницы в прозрачных капроновых шапочках сидели рядами у длинных столов, ловко орудуя блестящими пинцетами, и столы были похожи на грядки, обсаженные цветами.
Ермашов подумал, что он уже это видел, много лет назад он точно таким видел свой завод. Тогда это был сон, его единственный сон о будущем. Он даже описал Елизавете будущий завод. Она внимательно глядела ему в лицо, делая вид, что слушает. На самом деле — он был убежден — мысли ее вращались вовсе не там, вдали, а где-то совсем близко, в тех мелочах дня, в которых она постоянно выискивала грозящую ей опасность. Угрозу ее женскому благополучию.
Елизавета считала любовью прикосновения. И изменой — прикосновения не к ней. Соблюдая это несложное правило, можно было легко добиться в отношениях с нею полного семейного счастья. Но на самом деле благополучия в их жизни не было. По одной причине: Ермашов знал, что он человек неблагополучный.
