Тропинка, петлявшая мимо надгробий с задумчивыми, но совсем не печальными ангелами, вела к странной на вид, вытянутой церкви, похожей на средневековый корабль с высокой кормой, красиво выкрашенной в белый и красный цвета. Они зашли внутрь, начали подниматься по бесконечной деревянной лестнице ко второй двери. Ступени скрипели, и этот скрип тоже казался звуковым посланием из вечности. Такие же звуки, подумал Голдстон, эти ступеньки издавали и пятьдесят, и сто лет назад. Ничего не поменялось. За второй дверью, в вестибюле, было многолюдно. Пахло воском и ладаном, слышался шепот прихожан – то неуверенный и робкий, то вдруг торопливый и яростный. В самом храме, куда они втиснулись с трудом, было не протолкнуться. Царил таинственный полусумрак с мерцающими повсюду, как болотные огоньки, свечками и лампадками. Их свет выталкивали из мрака бесчисленные тусклые лики святых, населявших это помещение словно пчелы улей. Голдстон поймал несколько косых взглядов, но попробовал отогнать задние мысли и сосредоточиться только на том, что видит и слышит. Голос священника волнами – медленнее-быстрее, громче-тише – читал текст службы, и поначалу казался просто звуковым фоном. Но вскоре, наблюдая за людьми вокруг, Голдстон начал понимать распределение ролей: священник исполняет роль ведущего за собой, что медленно, с усилием бредет вперед, вспахивая монолитную твердь земного бытия и прокладывая в нем сакральную колею. Остальные вольны следовать за ним, каждый в меру своих возможностей. То, что присутствующие шли следом, хорошо отражалось на лицах. Выражение их было разным – торжественным, скорбным, задумчивым, – но почти никогда равнодушным. Голдстону вспомнился вчерашний прием. Там все чересчур усердно пытались казаться респектабельными, уверенными в себе и своем положении. Он подумал: глупо, наверное, пытаться подменить себя в присутствии того, от кого не может укрыться ни одна тайна. Обернулся, чтобы увидеть лицо Симы, но обнаружил вместо нее крохотную старушенцию, завернутую в выношенную искусственную шубу ядовито-изумрудного цвета. Та сердито отбила обратно его взгляд живыми черными глазками, блестевшими как две начищенные металлические пуговки. Запаниковав, Голдстон принялся беспомощно вертеть головой во все стороны. Он вдруг ощутил себя полностью растворенным, навеки потерянным в толпе странных людей, что, стоя почти прижавшись друг к другу, присутствовали сейчас в каком-то другом месте. Наконец ему удалось заметить Симу. Она обнаружилась у самого входа, среди едва заметной в общем человеческом движении очереди тех, кто хотел купить свечи или, написав что-то на клочках бумаги, отдать их стоявшей за длинным прилавком высокой и худой женщине, одетой во все черное. Голдстона посетила смутная догадка, что это, скорее всего, просьба священнику помолиться о близких и родственниках. Сима тоже что-то довольно долго писала, а потом вместе с деньгами сунула написанное в руку женщины в черном. Они молча обменялись взглядами – он четко увидел этот момент, – а потом бумажка исчезла за пучками восковых свечей самых разных размеров, от тоненьких как лучины до гигантов толщиной с детскую руку. Увидев, как Сима разворачивается в его сторону, Голдстон дернулся и, вытянувшись по-военному, застыл лицом к алтарю. «Вот оно, вот!» – стучало в висках так оглушительно, что мешало слышать размеренное бормотание священника. Вальке был прав! Неделю назад Сима точно так же, передав записку с кучей мелочи, готовила его, Голдстона, убийство! Стало жарко, он принялся теребить рукой ворот шинели. В конце концов удалось расстегнуть застежку. Потом сзади приплыл легкий запах знакомых духов.
– Где вы были? – прошептал Голдстон, не отводя глаз от алтаря и стараясь зажать дрожание в голосе. – Я уже решил, что это попытка обратить меня в православие. Способом, каким раньше учили плавать. Выводили на глубину и бросали там без всякой помощи.
Она шепнула, едва слышно, но горячо:
– Нет-нет, совсем напротив. Я заботилась именно о вашем спасении. Подала записку, чтобы в монастыре за вас молились.
Он обернулся резко, переспросил:
– Не перепутали? Может быть, за упокой?
Тут же осекся, разглядев в полутьме ее лицо. Она была словно в трансе. Кажется, опять почти плакала. Но теперь уже не от отчаяния, а от радости. Что за весть ей могла сообщить та женщина в черном?
