Мать Екатерина получила на сие благословение от первосвятителя потаенной Русской Церкви Митрополита N.
Владыка Митрополит поручил произвести постриг сестер новоустрояемого монастыря Епископу Николаю, который жил недалеко от Москвы и по служебному положению, им занимаемому в советском государственном аппарате, мог свободно ездить в красную столицу.
Наступил Рождественский сочельник.
Целую ночь накануне подвальное помещение мастерской убиралось под торжественное богослужение. Трудились во главе с Анной Борисовной двенадцать работниц — будущие монахини.
Из пустых ящиков соорудили святой престол и жертвенник и покрыли белой материей. Вместо иконостаса укрепили на рамах две большие, писанные на полотне, иконы Спасителя и Божией Матери. За престолом тоже на раме утвердили написанное масляными красками Распятие.
Из ящиков же устроили аналойчики и к ним прикрепили свечи. Даже коврик перед престолом положили. Все, как полагается. Дария Матвеевна, тетя Олина, заведывающая складом, вся сияла радостью, что так ладно устроилась у них монастырская церковка. На всякий случай все заставили доверху пустыми ящиками. Склад, как склад…
Самый сочельник прошел в усиленной работе. В Москве в ночь под Рождество союзом безбожников было назначено несколько балов и маскарадов, и запоздавшие советские модницы наседали на мастериц со всякими переделками, поправками и т. п.
Под видом запоздалых заказчиц в мастерской остались наши подруги Оля и Соня, а также еще несколько женщин и девушек, хорошо известных Анне Борисовне или ее ближайшим сотрудницам.
Епископ Николай под видом рабочего электротехника прошел еще днем в подвальное помещение и там остался.
Туда же сошла игуменья Екатерина. Она была одета в крестьянскую одежду, имела на голове кичку и была повязана темным платком.
Внизу Владыка и мать игуменья облеклись в иноческие одежды, причем вместо камилавок оба на головы надели скуфейки, поверх которых Владыка накинул надметку, а мать игуменья апостольник.
Вполголоса вдвоем вычитали царские часы и отслужили праздничную вечерню.
Высоким чистым альтом чуть слышно пела мать Екатерина на клиросе, сделанном из тех же ящиков, дивные песнопения рождественской вечерни: «Что Тебе принесем, Христе, яко явился еси на земли яко человек нас ради, каяждо бо от Тебе бывших тварей благодарения приносит: ангелы пение, небеса звезду, волсви дары, пастырие чудо, земля вертеп, пустыня ясли… Мы же — Матерь Деву, иже прежде век Боже, помилуй нас».
— И мы Господи, ныне приносим Тебе в дар двенадцать дев. Приими их Сладчайший Иисусе, как жертву чисту, искупительную за заблудший русский народ, день Рождества Твоего Святаго вот уже двадцать лет кощунственно сквернящий! — духом молилась мать Екатерина.
Медленно, вникая в каждое слово, прочитала паремии. Вековая мудрость!
И тихо запела в глас шестый тропарь: «Тайно родился еси в вертепе…»
— И се снова тайно рождаешься на Русской Земле, — неслись мысли.
«…и волхвы Ти приведе верою поклоняющиеся Тебе, с ними же помилуй нас…»
— С ними помилуй нас. Вразуми, просвети, пошли звезду путеводную, дай познать Тебя, разумное Солнце правды, ослепленному древними убийцами Твоими народу русскому, — вторила божественным песнопениям душа.
В конце вечерни Дария Матвеевна привела вниз Олю и Соню.
Неизъяснимо прекрасной показалась им подземная церковка.
Худой с небольшой круглой бородкой Владыка Николай необыкновенно напоминал святителя Николая.
Иконописный лик игуменьи Екатерины в черном апостольнике поверх остроконечной скуфьи переносил воображение в глубокую древность.
Три свечи на престоле и тонкая свечечка в руках игуменьи составляли все освящение храма.
— Катакомбы, новые катакомбы, — прошептала Соня.
Обе подруги опустились на колени и с трепетом внимали богослужению.
Вечерня кончилась. Владыка разоблачался. Дарья Матвеевна подвела Олю и Соню под благословение, а потом направилась с ними к матери игуменьи.
— Вот, матушка, наши самые юные послушницы, — сказала, ласково толкая их вперед.
Глубоким взором посмотрела мать Екатерина на смутившихся девушек.
— А чистоту девства сохранили? — кротко спросила.
— Сохранили, матушка, — еле прошептали.
— Христа, Жениха небесного хощете возлюбить превыше всего земного, всем сердцем своим, всею душею своей, всем помышлением своим? — продолжала ласковый допрос мать игуменья.
— Ей, Богу содействущу, честная мать! — твердо и серьезно сказала Оля.
Светлая тихая улыбка озарила строгий лик игуменьи. Она притянула к себе Олю и поцеловала в лоб.
— Кто тебя научил так уставно отвечать?
— Тетя Даша дала мне прочитать рукописный чин пострига и я выучила его почти наизусть.
— Другиня моя! — тепло и глубинно молвила мать Екатерина. Обернулась к Соне. — Ну, а ты, юница, чесого приишла искать сюда?
Молчит Соня. Не решается сказать.
— Ну, говори, не бойся.
— Хочу… умереть за Христа.
Соня перевела дух. Ее вдруг прорвало, и она заговорила быстро, перебивая себя, бросая фразы:
— Его все теперь гонят… хулят… высмеивают… нет сил у меня более терпеть… Я им всем скажу, что они богоубийцы, дети сатаны.
