Московские праздные дни полностью

Замечательно: дома, появившиеся на площади в шестидесятые годы и позже, поставленные прямо на влажный грунт, оказались все до одного аквариумы. Пустейший (ныне «Пушкинский») кинотеатр и новый корпус «Известий» отгородились от мира сплошным, от потолка до пола, стеклом. Кинотеатр свое зрение развернул вглубь и являет нам глаз наизнанку — за памятником поэту поднимается козырек всероссийской кинолинзы.

А позднейшие этого места приобретения? Не площади, но перекрестка потоков, влекущих по дну города всяк свой сор.

Здесь нет площади, есть взбаламученная снизу доверху развилка, где более всего активен слой придонный, кипящий у пушкинского постамента и в подземном переходе, — обитатели этого нижнего слоя мечутся и толкутся в переходе, поднимая городской ил.

Выброшенные наверх, они щурятся, зевают накрашенными мягкими ртами, выпуская пузыри папиросного дыма, и скользят, бегут между ними нестойкие отражения, волочится по дну песок. Вслед за временем, отставая от него безнадежно.

Забытая на углу, человечьего роста бутылка, пластмассовый грот Макдональдс с треснувшей крышей и не имеющий имени подводный павильон перед фасадом «Известий», — все атрибуты аквариума, пляжа или бесхозной запруды. Неслучайно было настойчивое и, в общем, неудачное помещение здесь полупустых и беззвучных бассейнов и фонтанов. Словно обманывая сами себя, градостроители стремятся погрузить площадь в реальную воду. Она так же фальшива, как новоприобретенная у Кремля Неглинка.

Москва не послепожарная, но послепотопная здесь открывается взору. Она переполнена пустотой.

*

Пушкинскую площадь, лишенную пространства, заливают анекдоты, она «выстлана» газетами — тут их гнездится несколько; здесь же многоречивый Литинститут. Море текста разливанное.

Вот парадокс: Пушкин искал пространства, кричал на картину Брюллова — это мое, но именем его называют место без пространства, где вместо пространства текст.

Нет, тут нет парадокса, это как раз закономерно — в Москве. Она по-прежнему есть «бумажная» плоскость. Переход от Пасхи к Троице она совершает на словах, по словам. Занятно, и опять же в высшей степени показательно, что трещина, которая родится из усилия Москвы обресть «летний» объем, освоить пространство, обозначена Тверской. Улицей, указующей на Петербург. Оттуда, с северо-запада смотрит на Москву пространство, оттуда исходит перманентный пространственный вызов Европы.

Тверская улица и обстоящие ее квадраты кварталов суть в Москве «июньские», пушкинские, петербургские места. Тверская — не улица, но конфликтный переход между плоскостью и пространством, между Москвой и Европой.

*

С троицкими «трещинами» Москва знакома давно.

1474 год. На Троицу рухнул незавершенный Успенский собор в Кремле. Возводили храм русские мастера Кривцов и Мышкин. После этого великий князь Иоанн III пригласил для строительства иноземного мастера Аристотеля Фиораванти.

Тот сразу увидел ошибку местных зодчих.

Возводя высокие двойные стены, — новый Успенский собор планировался вдвое больше предыдущего — московиты не соединяли их перевязками, поперечными перемычками, придававшими стене дополнительную пространственную жесткость. Русские просто поднимали параллельно две плоскости, заполняя просвет между ними бутовым камнем и сором для тепла. Едва такая стена поднималась выше второго этажа, как принималась «дышать», попеременно проваливаясь и надуваясь пузырями.

Далее следовало неизбежное обрушение. Таких обвалов было несколько; особенно болезненным был последний, на Троицу, когда стены собора возвели уже под крышу и думали о куполах.

Инженер Фиораванти, европеец, понимающий пространственный код, без труда исправил положение; он применил стальные конструкции, всуецепы (хорошее слово, обозначающее одновременно два действия — совать и цеплять), которые связали стену по оси «зет». Успех был совершенный; собор вышел как «един камень», высокий, и одновременно как будто легкий, летящий. Летний.

Москва нашла неудаче своих зодчих другое объяснение. Она приписала все землетрясению, «великому трусу», который случился на Троицу. Признать, что здесь была допущена ошибка — и какая! не соблюли, не поняли трехмерия, за что в Троицу были наказаны, — такое признать было невозможно.

Народ, по обыкновению, все списал на черта. В пустоте между стен сидел нечистый; будто бы, когда стена рушилась, в проломе мелькал то ли хвост его, то ли крыло.

*