— А кто ты такой, чтоб приказывать мне? Давай сядем вместе с мужиками и разберемся спокойно. Как решим, так и будет.
Спартаку будто того и надо было:
— Сходняк, мужики! Все сюда, Профессор разборки хочет!
Садимся за стол. Мы со Спартаком рядом. Тут же Гвоздь, Курский. Остальные стоят, расположились ближе к столу на нижних нарах, свесили головы с верхних нар.
— Говори, профессор, что ты хочешь? — начал Спартак.
— Я хочу, чтоб в камере не было больше склок. Я хочу понять, что тебе от меня надо?
— Даете слове, мужики? — подыгрывает на публику Спартак. — Профессор думает, что мне от него что-то надо. А мне ни хуя от него не надо, я хочу, чтоб все было правильно. Потом вы же мне спасибо скажете. Если мы будем жить неправильно, в другой хате с нас спросят. Вы как хотите, а на х… мне за какого-то х… отвечать. Клянусь матерью, в своей хате я наведу порядок. Буду драться со всеми — посмотрите, что вам потом тюрьма скажет, профессор считает, что он — профессор, а мы хуеплеты, даже хуже — хуепуталы. Он думает, что мы не знаем, зачем он пишет, кликухи собирает, думает мы такие дураки, что ничего не соображаем…
— Я достану все свои тетради и вы посмотрите что я пишу.
— На х… мне твои тетради, может, я читать не умею. Дай сказать.
— Погоди, профессор, не перебивай, — урезонивает собрание.
Спартак продолжает:
— Запудрил мозги мужикам, они думают, что он за народ, защищает их, а он только шкуру свою защищает. Хуево ли? Забрался на воровское место, делает, что хочет — где видно, чтобы простой мужик на воровском месте лежал? С тебя уже за это надо спросить. Если б ты за народ стоял, ты бы не выломился.
— Но он же не знал, что нельзя ломиться. И хата беспредельная, — сказал кто-то.
— И ты бы выломился? — грозно осадил Спартак.
Тот вздрогнул:
— Нет, я бы не стал ломиться.
— То-то. А этот, — Спартак кивнул на меня, — пошел у ментов просить защиты. А менты ничего просто так не делают. Что ты сказал ментам?
— Сказал, что с «королями» не поладил.
— Слышали? Сдал людей — «с ко-роля-ми», — многозначительно протянул Спартак, — а менты разве не знают, кто «короли»?
— Это ты загнул, Спартак, — мы профессора знаем, — вступился звонким ребячьим голосом стоявший одной ногой на скамейке Гвоздь. Спартак бросился через угол стола и закатил Гвоздю оплеуху: «Отвечаешь за свои слова? Ты был, когда он с ментами говорил? Убью, собака!» Гвоздь покраснел битой щекой, захлопал глазами.
— А ты был? Сидишь тут, накручиваешь! — заорал я.
— Тише, тише, — зашевелились мужики, вклиниваясь на всякий случай между мной и Спартаком.
— Я не говорю, что ты специально кого-то сдал, — сдерживаясь, рассудительно поднял палец Спартак и загнул крючком на себя, — но ты мог сдать, если стал просить у ментов защиты.
— Какой защиты? Я просто ушел от беспредела, ушел потому, что вынудили, и не к ментам, а в другую камеру. Никто мне до сих пор слова не сказал. Вот есть свидетели, — показываю на людей из 124-й, — таскали кого-нибудь после моего ухода?
Нет, ответили, все «короли» остались на месте, стали еще наглее — вот и все перемены.
— По-вашему выходит надо из хаты ломиться? — ярился Спартак.
— Нет, — говорят, — ломиться не надо.
— Так хули мы тут базарим — виноват профессор или не виноват?
Все мужики, молчат. Кто-то сказал: «Виноват».
— Я сначала не понял, — подобострастно зазвенел Гвоздь, — думал менты сами его выдернули. А он и правда выломился.
Послушен флюгер на ветру. Вспомнил я того печального, желтого опера-капитана: «Вы не знаете этих людей, сегодня они с вами, а завтра продадут и отлупят». На весах камерного правосудия чаша моя пошла вниз. Спартак торжествует:
— А теперь давай приговор, посмотрим как ты за народ борешься.
— Не дам.
— Боишься? Никакой он не профессор и не политик. Это он вас дурачит, а меня не наебет.
— Зря, Спартак, мы читали, — сказали те, кто читал и кто, хотя и с опаской, продолжали сочувствовать мне.
— Что вы читали? Пусть все прочитают, почему мы должны вам верить?
— Если все хотят, я покажу приговор, — достаю приговор и кладу на стол.
— Читай, Гвоздь! — командует Спартак.
Гвоздь рад услужить, вдохновенно читает: «Изготовление и систематическое распространение рассказа, содержащего натуралистические, непристойно-циничные описания полового акта…» Спартак сияет. «Изготовление и систематическое распростанение статьи, где автор утверждает, что в Советском Союзе нет демократия, народ лишен элементарных прав и свобод…»
— Дальше, Гвоздь, — перебивает Спартак. Гвоздь озадаченно смотрит: откуда же читать дальше? Продолжает неуверенно: «В статье «173 свидетельства национального позора, или О чем умалчивает Конституция…»
— Дальше, дальше, — навострил ухо Спартак.
— «Порнографический характер рассказа «Встречи» доказан заключением эксперта…»
Спартак оживляется:
— О! Громче читай!
