Массивная металлическая дверь с лязгом распахнулась. В дверном проеме стояла стройная высокая особа, с аккуратно подстриженной копной вьющихся волос, с пронзительными тёмными глазами и орлиным профилем. Ее халат был безупречно отутюжен и похрустывал при движении.
Стало понятно, что она принадлежит к старой гвардии кафедралов, что не признают цветастых принтов и расхлябанности.
Я не смогла определить даже на глаз ее возраст, вероятно, за пятьдесят и выше. Но разброс оставался большим, и интрига нарастала.
Как ваша фамилия? – спросила она меня официально.
Романова, я… – но не успела закончить себя представлять, как она протянула ко мне радушно руки, почти обнимая увлекла за собой прохладную глубину кафедры.
Тут же показалось, что мы знакомы тысячу лет и два месяца.
Доктор, что же вы так долго к нам ехали, откуда? – спешила она расспросить. – Вот он лежит ваш сертификат, ждёт! Новенький, подписан всеми, только осталось вручить!
Сказать, что я растерялась – ничего не сказать. Мегаполис, Москва, уйма учебных заведений и тут оказывается, меня не только знают, но и ждут!
Так, а Вы знаете, когда этот заведующий из Пскова приедет? – с улыбкой спрашивает меня она. – Вы ему скажите, чтобы поспешал, я тут его сидеть и ждать не буду. У меня других дел полно!
Я не знаю того патолога, который в Пскове живет, ни где он работает, но кивнула головой, что обязательно все передам в Псков и напомню о его документе. Кому я звонить буду, представления не имею. Но расстраивать ее мне совсем не захотелось.
В ее уютном кабинете на столе и на полках с книгами стоят фотографии. На них моя собеседница и незнакомые мне люди. Но судя по осанке и стати – профессора, ученые.
Она зацепила взглядом, ей польстил мой интерес к фотографиям и тут же поспешила сообщить: «Вы знаете, что я подруга Автандилова? В следующем году мы празднуем его столетие. Вы приглашены?»
Тут я опешила. Неужели она видела самого Автандилова, который написал столько учебников и руководств по нашей дисциплине? Его книгами завален мой рабочий стол. И сколько ей самой лет, если ему уже почти сто? И есть ли шанс, что меня пригласят на его юбилей?
Собеседница прищурила глаза и хитро улыбнулась:
Что, дорогая, вы возраст мой высчитываете?
Так вам пятьдесят! – чтобы как-то выкрутиться из ситуации поспешила я ответить.
Тут она засмеялась, слегка покачиваясь из стороны в сторону:
– Да, дорогая, Вы угадали, именно столько мне было до 1917 года. Не стану говорить сколько мне, не поверите. Смотри ещё, какая я худая.
Она протянула мне руку с тонким запястьем. Его без труда можно обхватить двумя пальцами.
Вот похудела один раз – и баста. Расстраивалась, молчала. Все у меня искали и ничего не нашли. Ведь мы же врачи сами умные. Сами у себя все ищем, находим и даже в микроскоп эту дрянь опухолевую рассматриваем, которая завелась.
С этим доводом я была согласна полностью, так как сама грешу методом «спаси себя сам, поставь диагноз».
После мы говорили легко и непринуждённо о наших диагнозах, диссертациях и книгах, как давние коллеги.
– Дорогая, вы уже не девочка. Почему тянете с докторской. Ай, ай! Три года поработайте с усердием – и на защиту. Время теряете! – увещевала моя новая знакомая.
И я погрузилась в атмосферу кафедральной жизни, позабыв о родном маленьком отделении патанатомии где-то на краю света. Там я простой врач, без высокого полёта. А тут сам Автандилов писал книги, свидетели этому – она и эти стены.
На прощание меня одарили парой методичек о предстательной железе, ДНК идентификации и родительским напутствием: «с Богом». Дальше по делам я не поехала.
По дороге купила сливочный пломбир, нашла уютную лавочку под кустом сирени и уселась мечтать о великом: науке, кафедре и открытиях.
Пломбир исчез, я проверила на месте ли сертификат и набрала рабочий номер телефона родной патанатомии, чтобы спросить: как они там, без меня?
«Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Сокольники»» – приятный женский голос сообщает мне, что нужно поторопиться выйти на моей станции. Извиняюсь за свою нерасторопность, протискиваюсь к выходу через пассажиров, а те недовольно смотрят на меня с немым вопросом: «Ты че, мух ловила, командировочная?»
Радуясь своему освобождению, я вышла из вагона электропоезда на станции Красносельская.
Спешу.
Боковой взгляд цепляет фигурку плачущей девушки, она сидит на скамейке, смотрит в одну точку. По лицу текут подкрашенные тушью слезы.
Моя совесть не даёт пройти мимо.
А если у девушки все в порядке со здоровьем, и сейчас она переживает глубокую душевную драму? Вот бросил ее любимый человек и развернёт меня с моим участливым видом на все четыре стороны: поспешайте дамочка, не оглядывайтесь.
Нерешительно обращаюсь: «Девушка, вам плохо?»
Она медленно переводит взгляд, но не на меня, куда-то в строну. Снова потекли слёзы.
– Там труп лежит, – огорошила меня девушка.
В голове пронеслось: случилась трагедия, или «трагедия-трагедия». По шкале несчастий трагедия – смерть от сердечного приступа на перроне, а «трагедия-трагедия» – когда тебя переезжает поезд.
