— Каких? — спросила я.
— Наверное, тех, с корабля…
— Сколько?
— Я вижу… один, два, три, четыре, пять…
— Пять?
— И еще есть, сеньора, только другой рукой я держу трубу и загибать неудобно…
— Ладно, тащи ведро! Наверх, Росита, живее! Пока мы заряжали пушку, Мануэль рассмотрел еще кое-что:
— Дикие люди зажгли костер!
— А белые?
— Белые… — Мануэль замялся, — белые стоят, а красные вокруг них.
— Ну и что? — спросила Росита. Мануэль не ответил.
— Что тут происходит, кузина? — услыхала я голос из-за спины. По лестнице на стену, опираясь на палку, поднимался Рамон. Для меня так и осталось загадкой, как он выбрался из заключения…
— Ваших друзей с фрегата, похоже, собираются съесть, — сказала я, указывая на берег бухты.
— Вы, стало быть, считаете, что они это заслужили? Мануэль с Роситой зарядили еще одну пушку и подошли ко второй.
— Нет, слава Богу, я христианка, — ответила я на вопрос Рамона. — Быть может, их следует повесить, а может быть, сжечь живьем, но съесть — это уж слишком.
— Дай-ка мне трубу, черномазый! — сказал Рамон, отбирая подзорную трубу у Мануэля. — Так… Прекрасно! Свежуют… Смотри-ка, забили самых худых. Вот как… Марселино, стало быть, а также этого скрягу по кличке Полпесо. Оба прохвосты, каких мало, туда им и дорога! А Альберто Карриага, наверно, будут к празднику откармливать… Половины его окорока хватит, чтобы все племя нажралось до отвала…
— Господи! — воскликнула я. — Да вы изверг, изверг рода человеческого, Рамон!
— Нельзя так говорить с доньей, — сказал Мануэль очень строго. — Хоть она и ваша кузина…
— А ты, черномазый, помалкивай! — сказал Рамон, сплевывая со стены в ров.
— А то нырнешь со стены, понял?
— Донья Мерседес, — произнес Мануэль, — а застрелить его еще нельзя?
— Что значит «еще нельзя»? — опешила я от простоты, с какой был задан этот вопрос.
— Значит, можно, да? — просиял Мануэль и выхватил пистолет. Ребенок со вчерашнего дня явно вошел во вкус. Надо было видеть, как побелело у Рамона лицо. По простодушию, с которым Мануэльчик захотел его пристрелить, этот верзила понял, что негритенок не шутит… Ни бежать, ни защищаться Рамон не мог, все же он был ранен.
— Пока нельзя, — сказала я, — видишь, Мануэльчик, он ранен. Раненых грешно стрелять…
— Мерседес, — серьезно сказал Рамон. — Я видел тысячи смертей. На моих глазах не язычники христиан, а христиане христиан рубили, резали, душили, кололи, пристреливали, жгли, варили в смоле и кипятке… А этих мерзавцев, эту дрянь стоило сожрать. Они сами людоеды… Да, да, дорогая кузина, не удивляйся, пожалуйста! Они ели людей, и я ел людей, представь себе! Четыре года назад.
Я начала молиться, просила Деву Марию и всех святых простить раба Божьего Рамона, простить меня за то, что я с ним в родстве, наконец, успокоить душу убиенных христиан… А Рамон принялся гоготать, он смеялся как умалишенный, и мне вдруг почудилось, что и я схожу с ума…
— Сеньора! — испуганно вскрикнула Росита. — Они идут сюда!
От толпы дикарей, орудовавших на берегу, отделилось несколько десятков мужчин, с копьями и луками. Они неторопливо направились в нашу сторону, перешагивая через обгорелые стволы поваленных пожаром и ветром деревьев.
— Идут, — перестав смеяться, сказал Рамон. — Должно быть, у них туговато с провиантом… Зажигайте пальник, кузина, и да поможет нам Бог!
Воины приближались, нестройно горланя свою монотонную песню. Когда до них осталось не более ста шагов, Рамон сказал:
— Палите, кузина, иначе картечь пройдет выше их голов!
Он рванул пальник из моей руки и ловко вдавил его в затравку пушки. От грохота у меня зазвенело в ушах, а потом я долго чихала от окутывавшего стену дыма. Дикие вопли донеслись со стороны индейцев. Только люди, испуганные до смерти, могут так страшно кричать. Так кричали бы белые люди, если бы увидели светопреставление…
— Пальни, Мануэль! — подавая пальник негритенку, сказал Рамон. Этот бесенок моментально ухватился за поданный ему инструмент и помчался к другой пушке… Снова грохот, снова дым, снова дикие крики…
— Нельзя же так… — пролепетала я себе под нос, даже не понимая, почему я так говорю. — Они живые люди, им больно…
— Я тоже пальну! — хлопая в ладоши и приплясывая на одной ножке, завопила Росита и выхватила пальник у Мануэля. Третий выстрел получился наиболее громким, видно, Росита с Мануэлем напихали в пушку несколько больше пороху. Дым отнесло в сторону, и я увидела то, что и должна была увидеть. Человек пятьдесят валялись на земле, точно освежеванные бараньи туши. Кровь ручьями текла по земле и сохла, впитываясь в нее. Еще десятка два катались по земле, вопя, хрипя и стеная, обливаясь кровью. Жалкая кучка уцелевших, среди которых были еще и раненые, с воем удирала от страшного места. Только один человек, не убитый и не раненый, стоял перед стеной и не помышлял о бегстве. Это был вождь. Он что-то громко кричал, все время повторяя одну и ту же фразу.
— Что он говорит? — спросила я Рамона. — Ты понимаешь по-карибски?
— Чушь собачью, — отмахнулся Рамон, — дай мне пистолет, я заткну ему глотку! Не палить же из пушки по одному идиоту!
