— Да-да, нечто подобное мне и пришло в голову, я вдруг подумал: нет, они не покушаются на искусство. Тогда я удивился и спросил себя: что же они делают на этой сцене, почему кривляются, в чем смысл их трюков? И тут меня стало ужасно клонить в сон, черт возьми, так клонить, что моя голова уже почти свесилась на грудь! Меня спасла лишь догадка, что дело отнюдь не во мне, а в том, что некие чудовища хотят усыпить меня, мою бдительность, мой разум и через мой сон явиться в мир, проявиться в нашей действительности. Неплохо задумано, согласитесь! Но я не из тех, кого легко одурачить и использовать в каких-то там непотребных целях, я еще ни одной твари, насколько пронырлива и хитроумна она ни была, не послужил каналом для проникновения… не выйдет! разносчиком заразы не был и не буду! Если Богу и угодно было создать всякую нежить и нечисть, то меня он вовсе не помыслил как того, кто будет содействовать ее размножению. И я сказал себе в своем разуме: ты не спишь и не уснешь, но в данном случае борьба со сном напрасна, ибо уроды и монстры уже здесь, вон они пляшут и дергаются на сцене, и не по твоей вине они смогли прорваться сюда, а тебе, может быть, и в самом деле лучше было бы уснуть, чем видеть такое… И моя голова снова начала свешиваться на грудь…
Петя Чур как будто даже и заслушался аллегорией Виктора, слишком подробно и кропотливо созидаемой. Он сочувственно кивал и причмокивал губами.
— Да, как это верно! — вставлял он. — Как это точно подмечено!
— Ах так?! — вдруг едва ли не закричал Виктор. — Вы зарабатываете деньги? Почему же вы не займетесь чем-то более полезным? Вы раньше морочили людям голову своей политической демагогией, а теперь… посмотрите, как тут все взаимосвязано, вы были партийным комедиантом, дражайший наш Красный Гигант, но мечтали, что напьетесь крови, как только возьмете трон и организуете свою диктатуру, а когда вас отстранили от дел, так заделались настоящим шутом, но воображаете, будто творите искусство…
— К черту ваше искусство! — взревел Красный Гигант. — И почему вы все только обо мне… а этот?
Он ткнул пальцем в Голубого Карлика, который переминался с ноги на ноги и взглядывал то на Кики Морову, то на Виктора, впрочем, на последнего с таким видом, будто, не имея возможности расслышать его слова, пытался угадать их смысл по шевелению его губ. И в самом деле, у этих типично «лишних людей», к которым принадлежал Виктор, людей, читавших обществу бесконечные нотации, всегда во всех беловодских неурядицах был повинен Леонид Егорович, а Антон Петрович проходил разве что под легким подозрением. С другой стороны, уж кого бы, но Антона Петровича никак не обвинишь в жажде крови. В свете этого особенно странно, до непостижимости, выглядело то обстоятельство, что эти двое нашли себя в монолитном, янусовом действе, которое к тому же выдавали за безопасную безделицу, вопреки утверждению «лишних», что они-де покушаются на высокое искусство и губят его. Как бы осознав остроту ситуации и некоторую несправедливость обвинений, обрушивающихся на Красного Гиганта и почти не затрагивающих его, Голубой Карлик печально и виновато улыбнулся. Макаронов же не мог допустить нападок на его детище. Он стерпел насилие чиновников мэрии, совершенное над Голубым Карликом, но вмешательство в жизнь «Гладкого брюха» со стороны какого-то посетителя, человека толпы, болтуна с языком без костей, вывело его из себя, и он сделал знак вышибалам.
Был в этот вечер среди посетителей еще один потенциальный смутьян, взрывоопасный субъект — Питирим Николаевич. Он не спускал увлажнившихся от чувств глаз с Шишигина, который молча и насмешливо наблюдал за происходящим. Мысли об этом человеке почти свели Греховникова с ума, и вслед за здравым суждением, что дальше так продолжаться не может, приходило неумение что-либо предпринять, но очень сильно сдобренное подсознательной готовностью в любой момент вскочить и выкинуть какой угодно, самый невероятный номер.
По-прежнему мучила Питирима Николаевича невозможность рассказать Руслану о случившемся в писательском ресторане, но теперь его более всего пугала мысль, что тот узнает правду из других источников. Изумленный мальчик потребует подробностей, а это значит, что он, Питирим Николаевич, должен будет рассказать, как Шишигин приблизился, каким взглядом смотрел на него, как медленно приседал и как наконец издал непотребный звук, — возможно ли? нет, трижды, тысячу раз нет, он никогда не посмеет рассказать Руслану об этом!
