Коршунов, мысли которого не могли вырваться из угара скопившихся внутри него газов, не в состоянии был ответить на эти справедливые упреки, он лишь таращил исполненные страдания глаза, катался головой по подушке и уныло мычал. На этом завершился визит Членова. Он забарабанил в дверь кулаком, умоляя поскорее выпустить его. В коридоре, где его встретили испытующие взгляды и саркастические улыбки, партийный златоуст решил, что, пожалуй, перегнул палку, даже предал вождя, отступился от него в минуту, когда он особенно нуждается в поддержке. С раскаянием в голосе Членов произнес:
— Я был несправедлив к нему, ведь он не виноват в том, что с ним случилось, правда? Я накричал на него… Господи, за что? зачем? Он ни в чем не виноват!
Вперед выступил молодой врач, коснулся кончиками пальцев плеча писателя и успокоительным тоном сказал:
— Правда, не виноват, хотя в некоторых ситуациях следует, конечно, вести себя осторожнее.
— Мы, коммунисты, о бдительности никогда не забываем, — перекинулся Членов на идеологические эманации. — Но не за столом же… Имеем мы право хотя бы покушать спокойно?
— Со своей стороны хочу прокомментировать нашу врачебную точку зрения, — степенно продолжал лекарь. — Кстати, как у вас теперь, после посещения, с дыхательными путями? Глаза не щиплет, а? Едко там, внутри, как в ином сортире. Случай уникальный, можно сказать, небывалый. Эти двое не просто растолстели в одночасье, они буквально набиты пищей, которая не переваривается и не выходит наружу. У них нет стула, начисто отсутствует. С огорчением и сочувствием представляю себе их муки. И ни один из известных медицине методов не помогает нам извлечь из них всю ту прорву рыбы и прочих продуктов, которые они заглотили.
Мирный и как бы отвлеченный, чисто медицинский тон молодого доктора не обманул Членова. Он злобно осмотрелся и ясно прочитал на лицах санитаров и молоденьких медсестер торжество, злорадство, бешенство, они теперь могли кричать на весь мир: вот как жрут те, кто со всех трибун вещал о вечной солидарности с нами, простыми смертными!
— С тем, вторым, ничего не делайте, оставьте как есть, он заслужил подобную участь, — ядовито зашипел Членов. — Но нашего человека, нашего Леонида Егоровича прооперируйте немедленно, разрежьте и вытащите из него все дерьмо!
— А вы нам не указчик, — высокомерно заявил в ответ врач. — Как сочтем нужным на нашем консилиуме, так и поступим.
После этого встреча с летописцем показалась Членову чем-то вроде насмешки и оскорбления. Но он еще не забыл о своей ночной вине перед стариком и не мог безразлично пройти мимо него. Остановившись, он с заискивающей улыбкой проговорил:
— А вы изменились, Мартын Иванович, заметно изменились…
Внимание Членова сфокусировалось, понятное дело, на багровеющей оконечности Шуткина, и тот чуть не задохнулся от гнева. На его как бы отсутствующем, поглощенном дырочками ноздрей и глаз лице чувства не могли отобразиться, оно не имело мимики, а нос, движения которого обычно заменяли старику ее, превратился в бесчувственную глыбу. Мартыну Ивановичу не оставалось ничего иного, как дать волю языку.
— Не прикидывайтесь, Орест Павлович, — закричал он, — будто не помните вчерашнего! Вот уж не надо! Я вас узнал, когда вы меня таскали за нос, били на тротуаре!
— Ну да, ну да, — смущенно и торопливо вставил писатель, — вы говорите правду, только не ссорьтесь со мной. Я приношу вам свои извинения. То был, знаете, курьез… я разгорячился, ведь и со мной проделывали странные и оскорбительные фокусы… за мной гналась змея! Кто бы на моем месте не испугался? Я был не в себе… Ваш облик ввел меня в заблуждение.
— Змея? Вот оно что! Змея! В таком случае я не то что принимаю ваши извинения, я готов одобрить все ваши вчерашние действия… хотя мне и досталось. Я и мой молодой друг, — Мартын Иванович кивнул на Григория, — заняты расследованием подобных дел, очень вникаем во всех этих змей и прочих гадов. Расскажите подробнее…
— Об этом не стоит, — уклонился Членов, — это чепуха… одно воображение! А что Леонид Егорович вздулся, вам известно? Вот это уже серьезно…
Писатель, хотя и расчувствовался, а рассказал старику о Коршунове все же только из тактических соображений, чтобы разведать реакцию на таинственное укрупнение вождя. Но добровольный следователь вслед за тем потребовал и рассказа о змее, а когда Членов описал, как в компании с Греховниковым уносил ноги от лютого Горыныча, объявившегося в недрах писательского дома, воскликнул:
— И вы считаете все это чепухой? Напрасно! Дела творятся зловещие… Присоединяйтесь к нам, проведем расследование вместе, — заключил Мартын Иванович, почувствовавший в себе не только общность со всеми людьми, но и желание собрать их под своим крылом.
— Мне партия не давала задания что-нибудь расследовать, — с хмурой гордостью возразил Членов. — Когда даст, я буду. А пока нет… зачем я полезу не в свое дело?
— Разве это не наше общее дело?
— От человека, который заявляет, что у нас с ним есть общие дела, я сначала хотел бы услышать, каковы его политические убеждения. Вы человек малоизученный.
