Выйдя на крыльцо, Фёдор услышал, как на опричном дворе переговариваются меж собой царёвы слуги, как язвительны их речи. Ясно, что затевалось недоброе.
Отец дал ему в дорогу несколько охранников, и к полудню Фёдор был уже в Москве. На окраинах шли какие-то приготовления, говорили, что вечером на кострах будут жечь еретиков. Люди вели себя по-разному. Одни молчали, опасаясь проронить хотя бы слово, другие изрекали: «И поделом им, царёвым изменникам».
К сердцу Фёдора понемногу подступал страх. Зря он говорил царевичу раздорные слова. А ну как тот скажет государю: Фёдор-де против немцев стоит? Надо бы сыскать царевича, повиниться перед ним... Ох, трудно будет переломить себя. Разве можно согласиться с царевичем, когда он говорит: «Жестокость — не порок, а право силы». Но тут Фёдор вспомнил, что и родитель его, Никита Романович, не осуждал жестокость царя Ивана, а родитель его — справедливый и мудрый человек.
В Кремле было людно и шумно, точно в съезжий день. Можно было заметить, что возле храма Успения толпилось много богомольцев. Он решил дождаться появления царевича со свитой возле южного портала. Несколько ветхих старушек, не осмелившихся, видно, пробиться в людскую гущу собора, крестились перед образами святых, что на створках портала. Тихо лились слова, из которых можно было понять, что в толпе осуждали отступничество мирян.
— Всяк уклонится. Помочи святителю не от кого ожидать.
— А то... Люди ныне сделались непотребными.
— О себе токмо и помышляют...
— Дак что толку молвить инако, ежели за правду на костёр посылают!..
— Господи, спаси и помилуй!
«Именно, именно! Нельзя говорить, что думаешь! Ужели митрополит Филипп не отречётся от своих слов? Сегодня всё должно решиться. Ежели он прилюдно благословит государя, то и прощён будет», — думал Фёдор.
Вскоре показался царевич с немногочисленной свитой, и Фёдор поспешил встретить его радостным взором. Успенский собор сиял золотом, и словно бы сулило людям добро это сияние. Но сурово смотрел с высоты «Спас Ярое око», и сердце Фёдора сжалось от недоброго предчувствия. Он видел, что царское место пустовало. Там неподалёку толпились прихожане.
Между тем началась воскресная служба. Обедню служил митрополит Филипп. Людям на диво и на радость, что лицо у него весёлое и светом благодати проникнуты слова его проповеди. Под митрой видны завитки чёрных волос. Седина не тронула их. Сам он был бодр и свеж.
В глазах прихожан, устремлённых на него с тревогой и надеждой, можно было прочитать: «Живи долго, пастырь добрый, ибо среди нас ты, как поучал Пётр, пасёшь Божье стадо не по принуждению, но охотно и богоугодно».
— Господи, расположи сердца наши воспринять божественную истину. Даруй властям мудрость и мужество, пошли им многие советники благочестивые, мудрые и мужественные, направь на истинный путь. Искорени убийства и непотребства.
Слова проповеди звучат под самыми сводами, и кажется, что они падают с неба. Филипп произносит их с веселием в сердце.
— Господи, отыми от сердец наших вражие наваждения, исторгни из сердец наших жало бесовское и пошли нам росу благодати духа твоего. Да не прельстимся кознями лукавыми!
Стоя в алтаре по чину ветхозаветных Захарии и Аарона, первосвященников, он возносил кадило, угождая Господу, укрощая его ярость пречистыми молитвами. Но вот во время богослужения в собор вошёл царь, облачённый в чёрные ризы, с боярами и синклитом[9]. На головах их были высокие шлыки[10], подобные тому, какие носили древние халдеи[11].
Филипп продолжал службу строго по чину и словно бы не видел царя, остановившегося неподалёку от него. Ничто не выдавало его душевного смятения. У него было такое чувство, будто к алтарю устремились чёрные вороны. Пошто царь вошёл в святую церковь в сатанинском облачении? Или царь дерзает низвести Бога до себя и тем уподобить себя Богу?
Филипп словно не слышал, что царь уже третий раз испрашивает у него благословения, и не отвечал ему. Тогда стоявший рядом боярин Салтыков сказал:
— Владыко святой, благочестивый государь всея Руси, Иван Васильевич пришёл ко твоей святости и требует от тебя благословения.
Митрополит поднял глаза на царя и произнёс:
— Царь благой, кому поревновал, что таким образом красоту свою изменил и неподоболепно преобразился? С тех пор, как солнце в небесах пребывает, не слыхано, чтобы благочестивый царь свою державу возмущал. Убойся, о царь, Божьего суда! Мы, царь, приносим жертву Господу чистую и бескровную за спасение мира, а за алтарём неповинно льётся кровь христиан и люди напрасно умирают. Ты, царь, хотя и образом Божиим почтён, но и праху земному причастен, и ты прощения грехов требуешь. Прощай и тех, кто против тебя согрешает, поскольку тому, кто прощает, даруется прощение.
Глаза царя побелели от гнева, дуги бровей на искажённом злобой лице поползли вверх. Он ударил жезлом об пол и воскликнул:
— Чернец! Нашей ли власти прекословишь? Наши ли решения хочешь изменить? Не лучше ли тебе хранить с нами единомыслие?
Святитель отвечал:
