– Да ладно уж, – потеплела и Глаша. – А на Мясницкой ты напротив Почтамта стояла?
– Ага, там.
Глаша и Софья Дмитриевна молча переглянулись.
– Скажи, – продолжила Глаша, – а что это на тебе надето? Ты откуда вообще?
Наступившую тишину, как нельзя кстати, оборвал голос из репродуктора:
– Говорит радиостанция Коминтерна. Московское время – двадцать один час. Сегодня, восьмого августа тысяча девятьсот…
– Я из той жизни, которая наступит через восемьдесят лет, – подсчитав, бесстрастно объявила Клавдия. – А надета на мне «олимпийка» – костюм такой спортивный.
Ладные формы ее были тесно заключены в темно-красные брюки и того же цвета куртку на молнии с витиевато начертанными буквами RUSSIA.
– Ты стала спортсменкой? – улыбнулась собственному вопросу Софья Дмитриевна. – И почему у тебя написано Раша, а не Юэсэсэр?
– Ну, во-первых, этот костюм не только спортсмены носят, а, во-вторых…. нет там никакого СССР!
– Неужели белые все-таки победили? – изумилась Софья Дмитриевна, виновато посмотрев на Глашу.
– Да какие белые! Ни они, ни фашисты, никто ничего не смог сделать – сами все развалили!
– Этого не может быть! – возмутилась Глаша.
– Глашка, Глашка, – по-доброму покачала головой Клавдия. – Расслабься, ты до этого… точнее, уже мы – не доживем!
И взглянула, дрогнув иронично губами:
– А ты, надо понимать, большевичка?
– Именно так и понимай!
– Ладно, я вам сейчас кое-что про светлое будущее расскажу, но сначала… Софья Дмитриевна, а ведь Алексей-то Арнольдович – там!
– Где?! – Софья Дмитриевна схватилась обеими руками за спинку кровати.
– Ну, там, откуда я теперь…
То, что узнали Софья Дмитриевна и Глаша, показалось им невероятным.
– Значит, в 19 часов 9 мая 1975 года? – раскрасневшись, сияя глазами, переспросила Софья Дмитриевна.
– Да, я хорошо помню и время, и число, и год.
– У Почтамта?
– У Почтамта.
Софья Дмитриевна в волнении прошлась по комнате, села на стул, счастливо закрыла лицо руками. Но через минуту уронила их, ошеломленная неожиданной мыслью:
– Как же я доживу до этого 1975 года?
– Вообще-то считается, что те, кто вляпался в эту байду, ну, побывал, как мы, в другом времени, потом перестают стареть. И, между прочим, у меня это, кажется, уже началось.
Софья Дмитриевна недоверчиво взглянула на Клавдию.
– А все-таки, ты ничего с годом не перепутала?
– Да нет же, не перепутала, это день тридцатилетия Победы.
– Победы?
– В Великой Отечественной войне, которая началась в 1941 году, а закончилась в 1945-м. Нам ее еще предстоит пережить. Да и много чего другого… – погрустнела Клавдия.
Из последовавшего затем рассказа вытекало, что будущее, мягко выражаясь, совсем не лучезарно. Конец повествования продолжила тяжелая тишина; в тягостном молчании каждая думала о своем.
– Я, наверно, поеду в Сибирь, к своим, если живы, конечно, – первой заговорила Клавдия. – А если и не осталось никого – все равно поеду. Вот только как без документов?
– Паспорт я тебе постараюсь выправить, – пообещала Глаша.
– А то, Глаш, поехали со мной, – оживилась Клавдия. – Пока не поздно, поехали! Нельзя тебе здесь.
– Мне ничто не угрожает, – сухо проговорила Глаша.
– Ага, все они тоже так думали. И маршалы, и генералы, и министры… Не дури, Глашка, поехали. Вон и Софью Дмитриевну с собой возьмем – до 1975 года еще далеко!
– Мне нельзя: Алексей Арнольдович может раньше вернуться.
– Не может. У них там раньше 1975 года ничего не получается.
– Разве он не бывает на Мясницкой?
– Еще как бывает! Напротив Почтамта часами стоит.
Софья Дмитриевна схватилась рукой за горло, закрыла глаза и, показалось, окаменела, если б через несколько секунд не блеснула на щеке мокрая дорожка. Потом она резко встала и вышла.
– Долго рассказывать, – ответила на недоуменный взгляд Клавдии Глаша, решив без ведома Софьи Дмитриевны не открывать ей, как оттуда возвращаются.
Стукнула дверь. Послышался голос Софьи Дмитриевны:
– Глаша! Клавдия! Что вы там сидите! Идите к столу!
Вот уже второй день в ожидании паспорта Клавдия жила у Софьи Дмитриевны. Поначалу она все ходила и поражалась тому сокрушительному преображению, которое постигло некогда шикарную квартиру. Более всего было ей обидно за кухню, превратившуюся из просторной, облицованной белоснежным кафелем комнаты в загромождённое столами и табуретами помещение с облупившимися крашеными стенами и пятнисто – рыжим потолком. На следующий день горечь от обступившей ее новизны улеглась, и Клавдия начала присматриваться к жильцам. Первой, с кем она пообщалась, была Капитолина Емельяновна.
– Подвинься, что ли, – сказала Клавдия, присаживаясь на скамейку у подъезда, где Капа по обыкновению лузгала семечки.
Было четырнадцать часов третьего дня рабочей шестидневки[1] – время, когда дома остаются лишь пенсионеры, грудные дети и иждивенцы. Сама Клавдия считалась родственницей Софьи Дмитриевны, приехавшей ненадолго у нее погостить. Предусмотрительно сменив свою «олимпийку» на платье из сильно обедневшего гардероба бывшей коллежской асессорши, она чувствовала себя стеснительно в одежде непривычного фасона. Однако при виде казакина Капитолины настроение у нее улучшилось.
