Вот опять этот единственный удар. Шерстов открыл глаза. Нет, он не спал и безошибочно определил: полдесятого вечера. Да где же Наиля? Ожиданье давно уже бередило воображение, все ближе подступала ревность, и вслед за боем часов она вдруг ворвалась в сердце. Шерстов вздрогнул.
– Но ведь мы же все решили между собой, – пробовал успокоиться он и сам же себя распалял:
– Ха! Но она мне на ближайшее время ничего не обещала… Зато говорила что-то про здоровый цинизм.
Эта ревность была, как желчь.
Сколько же вынес он за прошедшие два дня! Вообще чего стоило их прожить! Но вот – победа! И как же, черт побери, несправедливо быстро истаял ее упоительный вкус…
Да, все мысли были только о Наиле. «Ну позвони же в дверь!» Шерстов встал, налил, расплескивая коньяк – прямо в стакан, отхлебнул из него, нервно раздернул шторы, забывая, что квартира его на противоположной стороне от подъезда.
Ушедший с улиц день растворялся в гаснувших то там, то здесь окнах домов. Шум и движенье создавали только редкие автомобили. Бульвар лежал темный, тихий, словно река остановилась – ни всплеска света, ни наплыва теней.
Начали слипаться глаза. «Конечно, Наиля не придет. Теперь это ясно». Он допил коньяк. Сев на кровать, прислонился к ее спинке – нет, еще не собираясь спать, а просто от усталости, но глаза сами закрылись, и его повалил сон.
На следующий день Шерстов появился в райкоме позже обычного. Задержался нарочно и в самый раз, чтобы пройтись не спеша по лестнице, по коридорам – на виду у всех. Встречавшиеся жали ему руку и льстиво улыбались. Шерстов никого не осуждал. На их месте он, скорее всего, делал бы то же самое. Да и было ему на них наплевать. Ему хотелось только, чтобы от этого шествия поднялась в нем радость триумфатора. И ведь он почувствовал ее! Хоть и омраченную – ах, Наиля, Наиля!.. – как бы только полурадость, но все-таки испытал!
Настроение стало еще лучше, когда ему сообщили, что его вызывает в горком сам Замахин.
«Так, так, – улыбнулся про себя Шерстов. – Появился интерес к моей персоне? Поглядим, что Поликарп мне предложит. И, главное, Наилю увижу».
Странно, но в приемной на месте Наили сидела другая секретарша, которая тут же проводила его в кабинет Замахина.
Секретарь горкома оказался крупнее, чем ожидал Шерстов. Даже не вставая, он внушительно возвышался над столом туловищем и массивной головой, лысой, с багряного оттенка кожей.
«Болеет что ли?» – мелькнула у Шерстова мысль. Именно мелькнула, потому что через секунду его сковал взгляд круглых, карих и неподвижных глаз.
– И не ищи… – произнес Замахин низким басом.
– Что?
– Наилю не ищи. Увезли ее вчера. За разглашение служебной тайны.
Шерстова качнуло, и он сделал шаг в сторону, чтобы не упасть.
– Ну, ну! Держись на ногах! Ты же храбрец! Не побоялся руководство критиковать… Принципиальный, умный. Умнее всех!
Замахин вставил в мундштук папиросу и закурил.
– Ну? Так я прав, что про отставку Дьякова ты от любовницы узнал?
Возможно ли обычному человеку пережить такой поворот, нет – вираж судьбы, не потеряв хоть на короткий срок рассудка, осознания собственного «я» во времени и пространстве?
– Молчишь? – насупился Замахин, и его бас вытолкнул Шерстова из небытия. – Скажу тебе начистоту: мне важно знать, Наиля здесь замешана или кто-то еще?
– А если кто-то еще? – вроде бы начал соображать Шерстов.
– Тогда ответь кто. Мне необходим этот человек.
– На конференции я, Поликарп Викторович, высказывал свою принципиальную точку зрения…
– Очень хорошо, – перебил его Замахин. – Вот об этом ты и расскажешь там, где сейчас Наиля. Может товарищи тебе и поверят, всякое случается. Ну а Наиля, раз она ни при чем, сегодня же будет дома. Как видишь, все в твоих руках. Решай.
Наступила тишина, которую только и слушал Шерстов, – и не было ни мыслей, ни чувств.
– Вижу, тебе надо помочь, – прозвучал Замахин. Скажи только: Наиля или нет?
Шерстов не ответил, это сделал – так ему показалось – кто-то другой:
– Наиля…
И в нос вдруг ударил запах табака, и мир начал проступать множеством обыденных звуков.
– Правильно, что не стал геройствовать, – покатился голос Замахина. – Я обманул: ты все равно ей не помог бы. И отвечать она будет, конечно, не за разглашение служебной тайны – зачем сор из избы выносить? Другие грехи найдутся. А ты знай: на самом деле отвечать она будет за то, что меня предала. Дважды.
Замахин потушил папиросу.
– Но и ты ответишь. Потому что она изменила мне именно с тобой.
Он снова закурил.
– Смотри, в обморок не упади, герой… Жаль, прихлопнуть тебя не могу… Скажут еще, что Замахин мстит за своих опальных дружков.
Он глубоко затянулся папиросой и неторопливо выпустил дым.
– А они для меня, как и для всего советского народа, презренные отщепенцы. Да… Повезло тебе… Но вот работу на своем ответственном посту ты развалил. Мне тут и документы по этому поводу представили. Корче, – Замахин перешел на буднично-деловой тон, – я зачем тебя, собственно, вызвал? Переводим мы тебя.
Заведующим прачечной. В общем, живи и радуйся пока. А там посмотрим…
