Примкнув к очереди, Селищев понял, что дважды ступить в одну и ту же реку можно: как и прежде, он тревожился, продавщица сновала между холодильником и прилавком, очередь росла. В ней он заприметил и мордатого гражданина, и сухонькую старушку, у которых ему не суждено будет вызвать теплых чувств. Когда подошла его очередь, он увидел, что продавщица не просто похожа на его соседку, но она и есть Зоя Никифоровна!
– Ну что, сосед, сколько взвешивать? – громко и весело спросила она, тоже узнав Селищева.
Прилавок, однако, был пуст. «Знаем, чего она так радуется», – отметил про себя Селищев, но решил ответа не менять:
– Килограмм.
Он знал, что сейчас Никифоровна исчезнет, но совершенно не был готов к ее возвращению… с двумя батонами колбасы в руках. Ход событий явно менялся, и рой возникших от этого мыслей сковал Селищеву мозг.
Тем временем Никифоровна резанула здоровенным ножом по батону, бросила отвалившийся кусок на весы и провозгласила:
– Кило двести! Брать будете?
«С весом она ошиблась, – начал растормаживаться Селищев. – К чему бы это? Если сказать, что много…»
– От куска я ничего отрезать не буду! – опередила она заключение его еще вялого мозга и грозно надвинулась:
– Долго думать будем?!
– Мужик! – услышал Селищев позади себя. – Бери или отваливай!
И еще донеслось до него, как шелест:
– Сами не знают, чего хочут…
– Беру! – решительно ответил Селищев.
– Триста двенадцать рублей с вас.
Ровно столько он и отсчитал, чтобы не получить на сдачу какие-нибудь сандалики. Никифоровна, завернув в бумагу колбасу, вручила ее Селищеву, и он вышел из гастронома. Все.
Селищев обернулся: все? Что это было? Просто покупка колбасы?
Опустошенный, не в состоянии понять, что же происходит, он побрел домой.
Единственная только мысль прокатилась посреди бездумья – про реку, в которую, действительно, нельзя войти дважды.
Селищев не стал доставать ключи, зная, что дверь откроет Вера, которая всегда чутко улавливает любое движение на лестничной площадке. Он не ошибся.
– Привет, – сказала Вера.
Была в ее внешности какая-то перемена, но какая, Селищев не мог понять.
– Да уж здоровались сегодня, – мрачно ответил Селищев и разглядел: нарядное платье сменила она на строгий брючный костюм.
– Переоделась… Что, праздник отменяется? Зачем же я коньяк покупал?
– Ты, я смотрю, не в духе. А праздник… Почему отменяется? У нас же сегодня день…
– Воссоединения семей! – не пошутил Селищев.
– Да ладно тебе… Я сейчас, погоди, – сказала Вера, заторопившись на кухню.
«А где же семейка? – безрадостно подумал Селищев. – Что-то притихли родственнички».
Он прошел в комнату. Там было пусто. Понимая, как это глупо, кинулся в ванную, в туалет. Оставалась кухня. Он вбежал туда. Сестра стояла с календарем в руках. И больше никого!
– Генка, что ты скачешь, как конь! Вот, на, посмотри! Нет такого праздника – воссоединения семей. Он, наверно, у корейцев есть, а у нас сегодня – День тыла Вооруженных сил.
– Да, да… День тыла – чуть не со слезами на глазах повторил Селищев.
Он понял: сестра не переодевалась, потому что не приходила к нему днем, и не было никакой Нонны, никакого Славика…
Ему показалось, будто в грудь влилось что-то легче воздуха, и он вот-вот приподнимется над полом. Чтобы не испугать Веру, он даже взялся за край стола.
И было абсолютно неважно, как назвать происшедшее с ним несколько часов назад: больной сон, помутнение рассудка, колдовство… Главное, что он вырвался оттуда. И, может, именно тогда, когда в хирургическом кресле случился с ним обморок!.. А, может, наоборот: тогда-то в его память и вторглась неведомо откуда вся эта небыль. Да и неважно! Наплевать! Жаль только Нюту.
– Было бы большим свинством не отметить День тыла! – счастливо улыбнулся Селищев.
Я вот тут купил сыра, колбасы… языковой…
Вечер вышел уютный, а когда на улице посерело и заморосил дождь, стало в доме еще милей. Сестра рассказывала о детях – племянниках Селищева, конечно же, о муже… Потом вспоминали они детство, двор их в Лялином переулке. Селищев будто невзначай спросил:
– А как была фамилия Нонны?
– Нонны? – переспросила Вера, и у Селищева радостно стукнуло сердце – значит, давно они не встречались, раз имя ее у Веры не на слуху.
– Ну да, подружки твоей из второго подъезда.
– А… Красильникова. А тебе зачем?
– Да я ее, кажется, недавно видел… Мельком.
– Вряд ли это была она. Нонка замуж вышла за моряка и живет теперь в Мурманске.
«Ну все, слава богу! Можно было, конечно, и не спрашивать.
Это уж так… как говорится, для очистки совести…»
Вера стала собираться домой.
– А что ты читаешь? – увидела она книгу на ночном столике.
– Кафку, – ответил Селищев и, пораженный какой-то неожиданной догадкой, растерянно замолчал.
Он молчал почти все время, пока провожал Веру до метро. А прощаясь произнес неожиданную для нее, странную фразу:
– Знаешь, никогда не читай Кафку на ночь.
И грустно улыбнулся.
