В словах Олеария есть, конечно, известная доля правды — ведь поляки-католики и евреи как бы олицетворяли в народном представлении мрачную пору Смуты. Но, кроме того, неохотно видели католиков и евреев те, кому они не были нужны, а вернее те, для которых католики и евреи являлись нежелательными конкурентами. В это время поляки утратили право торговать в Москве; по Поляновскому миру 1634 г., им разрешили торговать только в пограничных городах, а в Москву, в замосковские города запрещено было ездить. Однако нужно заметить, что, не любя католиков и евреев, русские купцы отнюдь не питали симпатий к другим иноземцам; всякий конкурент был русским торговцам неприятен. В 1642 г. на земском соборе «гости», высшее купечество и торговые люди жаловались, что немцы, персияне и всякие иноземцы торгуют в столице и других городах и благодаря этому «в городах всякие люди обнищали»[222]. Есть указания, что уже в начале XVII в. иностранцев вообще стали стеснять в торговле и что это явилось реакцией после Смутного времени, когда Москва была наводнена иноземцами[223]. Да и не одни торговцы относились недружелюбно к иноземцам, не делая различия между представителями разных исповеданий. Духовенство не уступало в этом отношении торговцам. Даже лютеране, пользовавшиеся особыми привилегиями, испытывали стеснения в деле отправления веры. В 1643 г., например, в Москве были разрушены лютеранские кирки.
Таким образом, недружелюбие русских к полякам и евреям не должно быть рассматриваемо как исключительное явление. Евреи не подвергались в то время в Московском государстве каким-либо специальным притеснениям; они, как и подданные Польско-Литовского государства, разделили судьбу своих сограждан[224]. Это ясно сказалось и тогда, когда вследствие войны между Москвою и Польшею среди русских появились пленники — немцы, литовцы, евреи и др.
В 1632 г. началась война, приведшая к Поляновскому миру; некоторые польские города сдались русским; евреи, попавшие в плен, были вместе с прочими отосланы в Россию, в более отдаленные местности; в Москве пленных не оставляли, так как после мира они могли бы вернуться на родину и рассказать, что делается там, а это было опасно в военном отношении. Пленники были двоякого рода: одни были государевы; другие, захваченные частными лицами, поступали в зависимость к последним или к тому, кому их продавали. По заключении мира евреям была предоставлена та же свобода, как и остальным пленным. Приказав грамотою в Пермь Великую отпустить на родину литовских пленников, среди которых были особо упомянуты и евреи, царь разрешил всем этим пленникам остаться в России, если они пожелают[225]. Партию пленных евреев мы застаем также в Сибири, куда они были сосланы в города «в службу» и «на пашню» наравне с литовскими и немецкими людьми. И этим евреям, подобно пермским, было в 1635 г. предоставлено остаться в стране независимо от того, примут ли они крещение, вследствие чего велено было «из городов Литовской полон — Литву, и Немцев, и Жидов, где кто ни иман или покупан, сыскивая и расспрашивая, присылати ко государю в Москву»[226].
Воспользовались ли тогда евреи правом остаться в Московском государстве, не знаем; об этом пока не имеется каких-либо данных; но возможно допустить, что не все евреи ушли за рубеж, ибо когда тридцать два года спустя повторился такой же случай, то иные евреи прочно осели в Москве. Как бы то ни было, важным фактом являлось то, что царь Михаил Феодорович много лет спустя по вступлению на престол, т. е. тогда, когда он уже не был отроком, выразил согласие на то, чтобы в его государстве евреи остались на постоянное жительство. Характерно отметить, что правительство, как это видно из указа 1635 г., не воспользовалось исключительным положением, в каком находились пленные на чужбине, чтобы путем принудительных мер склонить их к обращению в православие; было специально оговорено, что некрестившимся, т. е. евреям, а также христианам, не принявшим православия, должно быть дано столько же хлеба и денег, сколько крестившимся.
