У моего отца была весьма своеобразная манера меня воспитывать: я пользовался абсолютной свободой с очень молодого возраста и всегда имел много "карманных" денег. Все это делалось под молчаливым условием, что я буду хорошо учиться, не попаду в какую-нибудь "неподходящую историю" с полицейским участком, что мое времяпрепровождение не скажется на моем здоровье и что я всегда буду во-время там, где быть должен. В студенческие времена я иногда очень поздно возвращался домой, но если вовремя шел в университет, откуда, во второй половине дня, отправлялся в амбар, то был волен поступать, как мне нравилось. Больше всего этой свободой я пользовался, чтобы бывать в театре или в концертах, куда меня сначала "возили", а потом позволили ездить самому.
Помню, как, будучи студентом, я раз чуть не попал "за городом" в неприятную историю, о которой в Москве стало известно. Дело обошлось благополучно, но я все-таки ждал, что мне "намылят голову". Отец лишь посмотрел на меня, покачал .головой и сказал: "Неужели тебе это интересно?" Это было хуже "разноса".
Я еще скажу два слова об общем укладе нашей жизни, чтобы дать представление о том, как жили "средней руки" купеческие семьи в Москве, так сказать, последние пережитки "темного царства". Уклад нашей жизни был очень простой, лишенный каких бы то ни было внешних проявлений богатства. В доме не было мужской прислуги, ели не на золоте и не на серебре. Был самый обыкновенный сервиз от Кузнецова, но дом наш был "край, где всё обильем дышит". Мне до сих пор кажется, что нигде я не ел с таким удовольствием, как у нас дома, а главное летом и особенно весною - в Поварове.
Все были очень заняты. Вставали рано, но не в одно и то же время, и уходили по своим делам, вернее - по своим школам. Мои обе сестры были "курсистки": Шура - педагогичка, Надя - сначала естественница, а затем медичка, на курсах Герье.
Вся семья собиралась за обеденным столом часов около семи вечера. Эти встречи носили своего рода ритуальный характер, так как обычно все были на месте и не любили, чтобы кто-либо отсутствовал. За обедом всегда был кто-нибудь из близких нашей семье, чаще всего подруги сестер и некоторые из родственников, вернее - родственниц. Всегда ждали отца, который приезжал из "амбара", но этим соприкосновение с "темным царством" и оканчивалось.
Обед был обильный, но вина почти не подавали, а о крепких напитках и помину не было. За обедом говорили большей частью о театре. Все были, как часто было в Москве, страстные театралы. Говорили о музыке (сестры учились у Д. С. Шора), о литературе. О политике - сравнительно меньше: настроения были все-таки немного разные: одна из сестер была с сильно народническим уклоном и предпочитала не спорить. После обеда расходились. Кто-нибудь, большей частью я, - отправлялся в театр. Раньше, когда были детьми, собирались еще за вечерним чаем. Отец тогда любил читать вслух книги исторического содержания, вроде "Старой Москвы". Потом это бывало лишь летом, в имении.
Первые две трети своей жизни отец мой занимался лишь своим делом и почти не принимал участия в общественной жизни. После пятидесяти лет он начал ею усердно заниматься и хотел вообще от дел отойти, передав их мне, что в сущности, он и сделал, как только я окончил университет. Он стал подолгу летом жить заграницей. Почти совсем не зная иностранных языков, он отлично умел устраиваться, - жил сначала на курортах, Киссингене или Виши, потом ездил на какой-нибудь музыкальный фестиваль, особенно любил ездить в Байройт. Раньше, когда я еще не был женат, я обычно сопровождал его, как он говорил, - в качестве переводчика. Благодаря этому, я ознакомился почти со всей Европой, от скандинавских стран до Италии. Путешествовать он умел очень хорошо.
Мой отец не был, в тесном смысле слова, коллекционером, но картины "покупал", и в большом доме, в Антипьевском, были неплохие вещи русских художников. После его смерти картины разделились нами троими. Дань коллекционерству отдал и я, но не успел начатого дела довести до конца. Я говорил о нашем доме, как о довольно парадном, добавлю, что он не был удобен для жилья: парадные комнаты были хороши, а жилые значительно хуже. По преданию, в нашем доме (он принадлежал какой-то ветви князей Оболенских) бывал Грибоедов.
В доме была большая лестница. Ею, будто бы, вдохновился Грибоедов для четвертого акта "Горя от ума". Как бы то ни было, но когда Художественный театр начал постановку "Горе от ума", к нам в дом не раз приезжала из театра большая комиссия, сняла ряд фотографий и сделала зарисовки. Эта лестница и была воспроизведена на сцене, но нужно сказать, что наш дом был не единственный, о котором сохранилась такая легенда, и отовсюду Художественный театр что-то позаимствовал.
