«Браво, браво, какой разносторонний талант! – еще пуще насмешничала Новотканная. – Экий Леонардо да Винчи!»
Юрка, конечно, не удержался от остроты: «Да Винчи, да недовинченный». Я бы тоже не удержался от точно такой же остроты. Мы уселись на ступеньке рядом с Гликой, я справа от нее, Дондерон слева.
«Я очень польщен, мисс, что вы запомнили мое имя», – сказал я.
«Позвольте, но как можно такое имя забыть, Так Такович Таковский?» – продолжала она театральничать.
«Ну и девчонка!» – подумал я. Юрка, отвернувшись, насвистывал блюз из кинофильма «Рим в 11 часов».
«Прошу прощенья, вкралась небольшая ошибка, – сказал я. – Вы говорите Тaкович, а надо Такóвич. Ударение на втором слоге».
«Спасибо, что не дали мне за это оплеуху», – с полной серьезностью сказала она.
Я чуть не задохнулся от восхищения. Во всей Казани, даже на инязе педа, не найдется девки, которая бы смогла так словесно срезать!
«Ну а как насчет очередного экспромта? Потянете?» – спросила она. Она, видно, думала, что «девку окаянную» я заранее на Первомай подготовил. И тут же я начал рубать «лесенкой» в духе Маяковского:
Она одарила меня поистине изумрудным хохотом. «Вот это да! Ну и ну! Каков Такoвич!» Интересно будет заметить, что даже страдающий Дондерон засмеялся.
Как вдруг смех оборвался. Оба персонажа уставились сверху в умеренно обнаженную толпу, как будто там появилось нечто экстраординарное. Между тем там просто шествовал патриций. Молодой мужчина в белом купальном халате медленно пробирался через простецкую толпу москвичей. Движения его были исполнены уверенности, черты лица выражали благосклонность и улыбчивость. Если бы не светлая копна волос, я бы сказал, что он похож на Роберта Тейлора из «Моста Ватерлоо». С этой копной волос он больше напоминал советского киногероя Самойлова или, скажем, поэта Смельчакова.
Он снял халат. Никаких жиров, хотя слегка, самую чуточку, чуть-чуть боковины нависают над краем плавок. Грудная клетка, однако, слегка чуть-чуть дисгармонична. Ага, следы пулевых ранений, три маленьких кратерка, по диагонали в ряд. Должно быть, стреляли из автомата в упор.
«Этот парень, ну вон тот, на кого все смотрят, как видно, воевал всерьез», – сказал я.
Тут я заметил, что Глика и Дондерон впервые обменялись взглядами. Прочесть эти взгляды мне не удалось.
«А вы знаете, кто это, Такoвич? – с некоторой лукавинкой спросила Глика. – Семижды лауреат Сталинской премии Кирилл Смельчаков». «Вот это да! Ну и ну! – вскричал я с непосредственностью провинциала. – Неужели тот самый, „поэт Надежды“?!»
«Кирилл!» – Глика подняла обе руки над головой и стала как бы полоскать кистями воздух. Странный жест: с одной стороны, знак капитуляции, а с другой – полная легкомысленность. Поэт отыскал ее взглядом и мгновенно просиял. Отличный кадр: поэт, просиявший при виде девушки. Он показал жестами свои намерения: сейчас, мол, искупаюсь и подойду. Пощелкал по циферблату часов на запястье. Показал перстами цифру 10. Пошел к воде.
«Глика, видите, часы забыл снять этот ваш… товарищ… Хотите, догоню?» Настроение у меня пошло вниз. Хотелось прекратить весь этот дурацкий флирт, обмен подколочками. Радио над пляжем сильно вопило: «Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой…»
«Да у него „Командирские“, водонепроницаемые», – пробормотал Дондерон.
Смельчаков приближался к воде. Какие-то девахи лезли к нему за автографами, то есть, если перевести на патриотический, за «саморосписью». Прыгнул в воду, поплыл хорошим брассом. Мы трое замолчали, как будто потеряли нить беседы. Я стал выискивать в толпе современников Кирилла Смельчакова со следами боевых ранений и сразу одного нашел. Чуть ниже по ступеням, спиной к нам стоял некто довольно длинный и узкий, но с мохнатыми тяжелыми плечами, с лысой смуглой башкой, напоминающей желудь. Под левой лопаткой у него наблюдался довольно глубокий каньон. Наверное, осколок пропахал.
«Вот интересно, если сравнить… – вяловато начал я, – …сравнить, скажем, раны наших ветеранов с ранами героев какого-нибудь античного града, ну, скажем, Сиракуз… Тоже ведь резня порядочная была две тысячи лет назад, но только холодным ведь оружием, верно? Да и хирургия еще была не на высоте…»
«Послушайте, Таковский, откуда вы знаете про Сиракузы? – с чрезвычайным возбуждением спросила Глика. – Мы дома только и говорим про эти Сиракузы, а вы-то откуда знаете?»
«Да из Платона, – промямлил я. – Там его вроде в рабство продали, потом он вроде бежал, бродил там как неприкаянный…»
«Юра, – вдруг повернулась она к Дондерону. Тот вздрогнул. – У твоего друга какая-то специфическая фантазия. То он про вечную ссылку какую-то говорит, то про раны, то про рабство Платона… – И вдруг воскликнула: – Вот это да, это он!»
