Мне повезло, я жила в самом центре Москвы, на Пушкинской улице, которая теперь называется Большая Дмитровка, и мы гуляли «к Пушкину». И даже когда там было перекрыто движение для демонстраций и «народных гуляний», мы с папой везде могли пройти, потому что у папы в паспорте было написано: «Улица Горького, 12». Это был большой квадрат домов, в просторечии «Бахрушинка» (потому что дома строились по заказу архитектора Бахрушина), ограниченный с одной стороны Пушкинской, с другой – Горького, ныне Тверской, c третьей – Немировича-Данченко (теперь Глинищевский переулок), с четвертой – Козицким переулком. И прописка у всех была одна: Горького, 12. От памятника Пушкину мы глазели на все эти шествия, пытались у памятника пройтись «по цепи кругом», смотрели на мальчишек у фонтана, которые лежали животами на гладком бортике и палками с приделанным пластилином собирали со дна монеты.
Помню, как в старших классах, отгородившись от спящей сестренки дверью шкафа, я писала по ночам сочинения, а из открытого окна слышались кремлевские куранты. Я вывешивалась за окно, держась коленками за подоконник, и смотрела на крышу дома – если бы мама увидела, она бы сразу умерла. Мне было интересно, какие там звезды…
(из интервью)
<p>Мой дом</p>Мой дом на Пушкинской сломали,Пустырь забором обнесли,В пятиугольной нашей залеЗвезду небесную зажгли.Вдохну вечерний воздух влажный,Приму столичный, праздный вид,А в горле ком – пятиэтажный,Оштукатуренный, стоит.<p>«Опять, опять дворами, вдоль помоек…»</p>Опять, опять дворами, вдоль помоек,Обидою прерывисто дыша,Вдоль желтеньких бахрушинских построекБез спросу загуляется душа.Отброшена взыскательной любовью,Она утянет тело в те края,Где в детстве научили сквернословью,Где не смыкались школа и семья,Где с крыш зимой съезжали, застреваяНа желобе – и знали наперед,Что вывезет московская кривая,Бахрушинская лихость пронесет…И вывезла! до самых новостроек,И пронесла – над самой пустотой!Да фиг теперь найдешь среди помоекХотя б клочок уверенности той.<p>Трехпрудный переулок</p>По скрипучей лестнице взберусь я —От материй летних здесь пестро:Маме шьет портниха тёть-МарусяРадостное платье «фигаро».Сарафан, а сверху распашонка:В этом платье с юбкой «солнце-клёш»Мама будет прямо как девчонка —Черненькая, глаз не оторвешь!Тёть-Маруся перхает «Казбеком»И обмылком чертит, как мелком.Я по книжным полкам, как по рекам,С удочкой сплавляюсь и сачком.Алый ситец, белые горошки,Час еще, наверно, просидим,Пол дощатый, блеклые дорожкиИ стоячий папиросный дым…Тёть-Маруся достает булавки,В окна лезет тополиный зной,Я уже кончаю повесть КафкиВ комнатке прохладной, проходной.Я уже, как муха в паутине,Бьюсь и оторваться не могу —И меня в трёхпрудной этой тинеМама ждет на дальнем берегу.Сонный морок, снятое заклятье,Смуглых рук июньская пыльца…Горький дух из радостного платьяВыветрится. Но не до конца.<p>Песенка июньская</p>
