Это был, пожалуй, самый кошмарный день в жизни Колхозной. Не просто ужас, боль – казалось, произошло что-то, недоступное пониманию. С этим блюдцем, с этой бабочкой будто отверзлась бездна. И действительно, друзья и соратники стали погибать один за другим, многие – не дожив до тридцати. По разным причинам: Игорь Алейников (создатель параллельного кино и «Синефантома») разбился в самолете, актер Никита Михайловский внезапно заболел лейкемией и умер, Виктор Цой разбился на машине, и еще артисты и поэты, попавшие под машину или кончавшие с собой, – это стало казаться эпидемией. И все начали разъезжаться по разным странам, Колхозная башня опустела.
Рядом с домом, на Сретенке, был кинотеатр «Уран». В детстве я ходила туда смотреть фильмы с де Фюнесом и Аленом Делоном. Наверное, были и другие фильмы, но запомнились эти. Потом кинотеатр закрылся, и там стал создавать свой театр Анатолий Васильев. Здание переделывали долго, но жизнь туда проникла быстро. Из будущего театра на Колхозную и обратно ходили табунами – «всем колхозом». Боря Юхананов, ученик Васильева, устраивал там и тут показы фильмов, концерты, чтения. Когда я просыпалась, обнаруживала десяток спящих людей – на полу, на четырехметровой кухне, в коридоре, в «любовницкой» и еще одной комнате – всего их было три, на сорока трех квадратных метрах общей площади. Но тогда никто не знал про метры, и стоимости у них никакой не было. Я ж и говорю: коммунизм был, но ровно там, где был или назывался антикоммунизмом.
В постсоветские времена ко мне все время подходили незнакомые люди, заговаривая, как друзья, а я смотрела на них с удивлением. «Я же был у вас на Колхозной!» – говорили они. Там бывали тысячи людей, запомнить всех невозможно. В 2015 году умер
Моя Москва – Сретенка, пожалуй.
Что теперь скажешь и что расскажешь? Теперь, когда прошло уж шестьдесят лет с того дня, что я тут ненароком родилась… Ненароком – потому что мама работала, гм-м-м-м, детским патанатомом. И защиту кандидатской своей прошла… со мною внутри. Да еще и работала в подвале. Словом, чуть после нового 1956-го я появилась, да и все тут. Мама была крупная, как античная статуя, и усилий для моего появления совсем немного потребовалось. По легенде, родилась я как бы независимо…. Мамина сестра, моя тетя, молодой медик, осталась дежурить, что ли, в Институте акушерства… Вбежала на мамины охи – а я уж тут как тут, очень скромного веса и состояния.
Ну, в общем, стали мы жить на Сретенке, в Печатниковом переулке, в бабушкиной квартире. Бабка была директором института педиатрии в предвоенные годы. За ней, директоршей, приезжала пролётка – как бы машина с водителем.
А в бабушкиной юности и мамином малолетстве жили-поживали все кто был – на Арбате, на Собачьей площадке. Мама пожизненно вспоминала. И фонтанчик с собаками. И коммуналку. Соседа, профессора-генетика Левита, с дочкой его Цилей… А потом Сретенка случилась. Дед уже с бабкой не жил, ушел от нее к младшей ее сестре… Уехал в Питер, там работал с Павловым, а в годы войны был начмедом, главврачом – всю блокаду. А мои, значит, бабка с мамой в Москве остались. Уехали в эвакуацию в Свердловск, мама уже была первокурсницей. А няня баба Груша осталась в Москве… Бабу Грушу моя бабушка в двадцатые годы привезла из Рязани, где была первокомиссаром по женским вопросам.
Стало быть, для меня основой основ, луковицей нашего тюльпанового дерева стала Сретенка. Переулки. Вот этот каталог – Колокольников, Пушкарев, Последний, Сретенские ворота – я до сих пор разбираюсь в топонимии и буксую… Ворота эти оставались загадкой для меня много лет, пока я додумалась, что это некие въезды… Что-то никто толком не объяснял.
Объяснять вообще как-то было не в моде. До многого доходили сами мои сверстники. И что такое «Страховой дом „Россия“», вот это красивейшее здание на Сретенском бульваре… И Тургеневская библиотека – отчего она есть, а вот уж ее и нету. И жизнь трамвая «А», Аннушки, всё время рассказывали о нем то-сё…
