Вот самолет Гришина пошел на взлет. Иван переводит работу двигателей нашей «пятерки» во взлетный режим; машина, дрожа как бы от нестерпимого желания поскорее взлететь, удерживается на взлетном курсе лишь тормозами. Вот гришинский самолет отделяется от земли и, одновременно с этим, начинает разбег наша «пятерка». Где-то в его середине, когда скорость самолета вплотную приблизилась к взлетной и прервать взлет было уже невозможно, мы видим до боли жуткую, не доходящую до нашего сознания картину: самолет Гришина, очевидно «подорванный» им на малой скорости — вот оно, следствие предполетной нервозности! — сделал несколько мелких неуверенных качков с крыла на крыло на высоте десяти — двенадцати метров, резко просел, за что-то зацепился правой плоскостью, перевернулся и, поднимая клубы не то дыма, не то пыли, рухнул на землю, продолжая по инерции ползти вперед, разваливаясь на ходу и оставляя за собой чудовищный след: вывороченный грунт, разбросанные дымящиеся двигатели, бомбы, куски развороченных, искореженных плоскостей и фюзеляжа…
Нам, наверное, повезло. Неизвестно, что было бы и с нашей «пятеркой», и с нами, если бы в тот момент, когда мы пролетали над разваливающимся гришинским самолетом, он бы взорвался…
Горестную картину разметанных остатков гришинского самолета, добавленную бегущими к месту катастрофы со стороны аэродрома маленькими фигурками людей, обгоняющую их «санитарку» — вот что увидели мы внизу, когда выполняли первый разворот и пристраивались на свое место — справа от самолета Бабурова.
Странным образом повлияли на нас только что происшедшая катастрофа и пережитая связанная с ней опасность: мы как бы отключились от всего, не касающегося полета, замкнулись в его рамках, почему-то стали соображать и действовать с поразительной быстротой и отчетливостью, незамедлительно реагируя на каждое изменение в обстановке полета.
Так, еще у четвертого разворота, когда сбор группы в основном закончился и полковая колонна ложилась на курс полета к цели, Иван взволнованно крикнул:
— Гляди, гляди — из дороховской эскадрильи чей-то самолет уходит влево, со снижением!
Обзор нижней передней полусферы самолета с рабочего места штурмана несколько затруднен оборудованием кабины и бронеспинкой летчика, но мне, изловчившись, удалось выглянуть в ту сторону, куда показывал Иван: впереди внизу, слева, снижался с левым же разворотом Ту-2, у которого непривычно неподвижным для летящего самолета был винт одного двигателя.
— Да-а… — резюмировал увиденное Иван, — не успели от аэродрома отойти, а уже двух самолетов в строю как не бывало… А что дальше будет?
А дальше было такое…
Полет продолжался. Если посмотреть на наш боевой порядок сбоку, в вертикальной плоскости, то он напоминает трехступенчатую лестницу. Эскадрилья Дорохова — первая ее ступенька. Вторая и третья ступеньки — девятки Половченко и наша, следующие за первой на примерно двухсотметровых дистанциях и превышениях одна по отношению к другой. Мы — выше всех. Нам «сверху видно все» — весь боевой порядок группы, маневры каждого самолета.
…Это ведь только непосвященному наблюдателю с земли кажется, что полет строя самолетов красив и прост, что для летчика выполнение такого полета большой сложности не представляет: встань на свое место в строю, установи общий для всех самолетов режим полета и спокойно его выдерживай. На самом деле в полете строем, особенно большой группой, летчикам приходится непрерывно маневрировать скоростью, курсом, высотой. Тут каждый — и ведущие, и ведомые — обязаны помнить, каково летящим позади и по сторонам экипажам. Помнить и точно выдерживать свое место в боевом порядке.
В воздухе самолет очень инертен, любой его маневр сопровождается последействием и, как правило, должен выполняться с опережением. Скажем, если ведомый самолет сближается с ведущим на интервал менее установленного, и летчик, чтобы встать на свое место, отвернет от ведущего в обратную сторону, то его самолет отзовется на изменение положения рулей поворота и элеронов не сразу, какое-то время он будет продолжать опасное сближение с ведущим самолетом. Стало быть, маневр на отворот следует начинать тогда, когда у самолета лишь наметится тенденция к опасному сближению, уловить которую обязан классный летчик. Вот почему умение летчика хорошо держаться в строю требует от него интуитивного предугадывания на несколько ходов вперед возможного изменения обстановки полета, быстрого, почти автоматического выполнения единственно правильного действия, учитывающего это изменение.
Ведущим, им тоже нелегко: немного увеличишь скорость и вся эскадрилья может «налезть» на впереди идущую девятку сверху; немного уменьшишь — можно отстать на недопустимую дистанцию от впереди идущей девятки и «подлезть» снизу под идущую позади. В обоих случаях, чтобы исправить положение, приходится маневрировать летчикам почти всей группы, чаще всего — скоростью, реже высотой и совсем редко, только крайним ведомым в звеньях, — курсом.
Вот почему на фронте хороший ведущий ценится на вес золота.