Кто он и что он — меня не очень-то интересовало. Да и времени не было поближе сойтись с ним и с другими полковыми «незнакомцами» — те несколько дней встречи полностью были заняты необычайно волнительным, чувствительно-радостным, а иногда и грустно-печальным общением с теми, с кем приходилось бок о бок сражаться в смертельно опасном небе войны, общением, полным воспоминаний о грозном, тяжелом, но незабываемом нашем общем фронтовом прошлом, воспоминаний — «со слезами на глазах» — об однополчанах и не вернувшихся в свое время из боевых полетов, и ушедших в мир иной в послевоенное время…
Более того, попервоначалу мне не по душе была его некоторая вальяжность, что ли, самоуверенность, видимое стремление как-то выделиться: то он — тамада на скромном ветеранском застолье, то — экскурсовод на общественных началах при поездке однополчан по местам прошедшей войны, то — конферансье-острослов на самодеятельном капустнике-концерте участников встречи, решивших тряхнуть стариной… И все вроде у него получалось, за словом в карман он не лазил. Вот только когда речь заходила о начальнике штаба полка военного времени, он почему-то замыкался в себе, его, всегда благожелательное, выражение лица становилось угрюмо-напряженным, приобретало оттенок негодования… Такая бурная общественно-театральная деятельность незнакомого однополчанина волей-неволей вызывала у меня, ну, будем говорить, не совсем благоприятное, почти ильфо-петровское мнение о нем: «прыткий молодой человек»…
А потом ко мне случайно попали уникальные фотографии военных лет, на которых, вместе с моими фронтовыми однополчанами — Борей Свердловым, Михаилом Третьяковым, Федором Некрасовым — красовался… Кто бы вы думали?.. — Алексей Сальников!
Я полюбопытствовал у Свердлова: а что из себя представляет этот самый Сальников? А он мне: «Кто?.. Леха!.. Что за разговор… Настоящий человек!..» И коротко — а они, оказывается, друзья детства! — рассказал о его несладкой и нелегкой фронтовой судьбе.
Позже, повнимательнее присматриваясь к этой оригинальной личности — Алексею Сальникову, — я начал понимать, что кажущаяся его вальяжность — это выработанная годами манера поведения много повидавшего и испытавшего человека-организатора, человека-руководи- теля, чему, по-моему, способствовали и своеобразная конституция его тела, абрис фигуры, характерные черты лица. Самоуверенность в суждениях — это результат досконального знания обсуждаемого вопроса и обоснованной уверенности в своей правоте. Высокая кипучая активность — ну, это уже натура, это у него от бога. Эта активность, как, между прочим, выяснилось при даже беглом ретроспективном обзоре его прошлого, не раз себя оправдала во многих прямо-таки невообразимых перипетиях его жизненного, в том числе и фронтового, пути усеянного более терниями, чем розами.
Короче говоря, он меня заинтриговал. Заинтриговал и как неординарный, необычной судьбы человек, и, в первую очередь, как один из однополчан, боевые дела которых меня волнуют уже многие годы.
Поэтому на очередной встрече однополчан — по случаю 45-летия Победы — я, сойдясь с ним поближе, попросил описать и прислать мне наиболее интересные эпизоды ею фронтовой жизни.
Он — оригинал — ответил оригинально:
— Знаешь что? Я писать не мастак. Я лучше наговорю, что помню, на магнитофонную ленту и вышлю тебе. Лады? Магнитофон у тебя есть?
Магнитофон у меня имелся…
Он — наговорил. И — выслал.
Отдельные, по-моему, самые интересные фрагменты его «наговора» составили сюжет предлагаемого повествования.
В армию я был призван в 1940 году. И попал в Кировоград, в 31-ю окружную школу воздушных стрелков-радистов. Окончил я ее буквально в тот день, когда началась война — 22 июня 1941 года. До сих пор в памяти сохранились мельчайшие подробности того рокового для страны дня.
Мы с утра находились в стрелковом тире. Стреляли из пулемета ШКАСа, смонтированного на турельной установке стрелка-радиста самолета ДВ-3. По движущейся цели стреляли. Цель — силуэт немецкого истребителя «мессершмитта» — перемещалась с определенной скоростью при помощи роликово-тросового механизма, а стреляющий должен был в этот силуэт попасть. Давалось на это 10–15 патронов и 2–3 секунды времени. Многое в этой стрельбе зависело от умения стрелка давать короткие очереди. Можно ведь в одну очередь выстрелить все патроны. Вероятность поражения цели будет одна. А можно — в две-три очереди. Вероятность поражения ее увеличивается. Пулемет-то — скорострельный: 1800 выстрелов в минуту дает, 30 — в секунду. Чтобы «сделать» очередь из 3–5 выстрелов — ого какой навык в стрельбе надо иметь!
Так вот, мы стреляли.
И вдруг прибегает посыльный. Запыхавшийся, глаза навыкате…
Что-то докладывает нашему командиру — руководителю стрельб. И сразу же следует команда:
— Отставить стрельбу! Строиться!..