Лейтенант остался с ними. Теперь в обозе жен командиров был мужчина, хоть раненый, но мужчина. Женщины повеселели и впервые за эти дни подкрасили губы. Мать отозвала лейтенанта. Они прошли за деревья и сели на корень сосны. Семен незаметно прокрался и стал слушать.
— Как все было? — спросила мать.
— Обыкновенно, — сказал лейтенант. — Стреляли.
— Кто из наших погиб? — спросила мать.
— Не знаю, — сказал лейтенант.
— Не надо, — попросила мать. — Мне можешь сказать.
— Мы держались десять часов. Последними.
— А комиссар?
— Там в восемь утра все кончилось. На них пустили танки.
— Понятно, — сказала мать.
— Я не знаю, — стал оправдываться лейтенант. — Знаю, что убиты Бобров, Царенок, Иван Анисимович. Я забрал их документы. А про комиссара не знаю.
Мать легла на повозку, укрылась платком и долго плакала. Семен видел, как у нее под платком вздрагивали плечи. Тогда он не придал этому разговору особого смысла. Лейтенант ведь ясно сказал, что он ничего не знает про отца. А что убиты политрук Царенок и Иван Анисимович, так это временно; когда они играли в войну, по правилам обязательно должны были быть убитые, но потом ведь все оживали, когда заканчивалась игра, а некоторым разрешали оживать и раньше, если не хватало сражающихся.
Мать ведь понимала: комиссар наверняка был вместе с командиром полка.
Вспоминая сейчас, Семен Буслаев подумал, как это было, наверное, страшно, узнать в первые дни о гибели. Война только что начиналась, а ждать уже некого.
Перед Минском все остановилось. Семен узнал еще два новых слова: «десант» и «окружение». Впереди горел большой город. Мужики оттуда везли полные телеги солдатских ботинок и одеял.
— Худо, если склады грабить начали, — сказал лейтенант.
Налетели самолеты. Красноармейцы стали разбегаться. Они быстро расползались между грядами огородов. Лейтенант в чалме из бинтов шагал по грядам и кричал:
— К пулеметам, к пулеметам!
Все-таки он заставил подняться, и пулеметы начали стрелять. После бомбежки лейтенант собрал оставшихся красноармейцев и заставил их вычистить винтовки и подшить на гимнастерки подворотнички. Красноармейцы бегали по деревне и просили материю. Женщины им дали простыню. Потом все построились, и лейтенант заставил их маршировать по улице.
— Запевай! — приказал лейтенант. Строй молчал.
— Запевай! — снова приказал лейтенант.
Строй тяжело топал по пыльной деревенской улице и молчал. И тогда запел лейтенант. У него был звонкий и веселый голос. Лейтенант пел один. Он шагал впереди, как на параде, четко печатая шаг, и пел куплет за куплетом. Наконец из строя взвился еще один голос, такой же молодой и бесшабашный. И в строю запели, вначале хрипло, не очень громко, потом все громче, и строй с присвистом подхватил припев.
Возле плетней стояли женщины и плакали. А мимо маршировали грязные, обросшие красноармейцы с чистыми воротничками и пели.
Потом, когда Семен сам служил в армии, он спросил полкового дирижера, что за песня с таким лихим присвистом, он напел, как запомнил, мелодию. Дирижер был молодым и не знал старых песен. Теперь в армии пели другие песни.
Лейтенант подошел к перегородке, отделяющей Семена от пассажиров. Несколько минут он стоял молча. По-видимому, хотел о чем-то спросить, но не решался.
— Курить в автобусе можно? — наконец спросил лейтенант.
— Как пассажиры…
— Я осторожненько, — сказал лейтенант.
Лейтенант курил, как курят школьники, спрятав сигарету в ладони. Он быстро затягивался и приседал, стараясь выпустить дым в щель между створками двери, не забывая при этом коситься на пассажиров, готовый, наверное, при первом же недовольстве затушить сигарету. Рейс только начинался, пассажиры были настроены благодушно, и никто не делал емузамечания.
— В отпуск? — спросил Семен.
— В отпуск.
— Давно служишь? — спросил лейтенанта Семен, хотя знал почти точно, что лейтенант служит совсем немного. На лейтенанте был новенький, безупречно подогнанный по фигуре мундир, так точно шьют только портные, которые до этого мундира сшили уже сотни других мундиров для всех выпусков училища. Такие мундиры шьются неторопливо, со многими примерками, за полгода до выпуска из училища.
— Только что из училища. — Лейтенант улыбнулся. — Еще по-настоящему и не служил.
Лейтенанту было чуть больше двадцати. Родился после войны, когда отец вернулся с фронта. Семен подумал, что в армии остается все меньше и меньше офицеров, которые знают, что такое настоящая война, когда стреляют в тебя и хотят убить и ты стреляешь, чтобы убить. Лейтенант, конечно, военный, думал Семен, но пока только выполняет упражнения по огневой подготовке, и за это ему, как в школе, ставят отметки. Семен прикинул возраст того лейтенанта — времен войны. Тому тоже было немногим больше двадцати.
…Лейтенант построил красноармейцев. За околицей уже слышался шум танковых моторов.
— Немцы…
Красноармейцы бледнели, но стояли в строю. Лейтенант медлил. Женщины толпились около него и плакали. Лейтенант говорил о военных законах, которые запрещают трогать женщин и детей. Потом он снял фуражку и признался:
