… Дом модистки был на окраине деревни. Модистка в лёгкой нейлоновой куртке, спортивных брюках, заправленных в сапоги, пыталась поправить покосившуюся изгородь. Тихомиров поздоровался с ней, прошёл было мимо, посмотрел по сторонам, проверив, не смотрят ли, и вернулся. Взял из рук модистки топор, забил покрепче опорный кол и подтянул изгородь.
— Гвозди есть? — спросил он.
Модистка отрицательно покачала головой.
— А проволока?
— Проволоку найду.
Вдвоём дело пошло быстрее, модистка поддерживала, а Тихомиров прикручивал изгородь проволокой к опорным столбам. И тут он увидел проходивших мимо баб.
— Сейчас сообщат Полине, — сказала модистка.
— Сообщат, — согласился Тихомиров, продолжая работать.
… Полина возникла внезапно. Она встала у изгороди, пожирая глазами модистку.
Модистка улыбнулась ей и предложила:
— Заходи, Полина, чаю попьём!
Полина ещё несколько секунд молча рассматривала Тихомирова и модистку, потом также молча повернулась и зашагала к правлению.
— Испугалась? — спросил Тихомиров.
— Нет, — ответила модистка.
— Могла и наброситься на тебя.
— Ты защитил бы.
— Само-собой, уж не допустил бы, — сказал Тихомиров. — Я, пожалуй, пойду…
… Тихомиров шёл по улице.
— Александр Михайлович, — окликнули его.
Тихомиров обернулся. К нему бежала секретарша председателя колхоза Марина.
— Вас в контору вызывают. К Буянову.
Тихомиров медленно приближался к конторе колхоза. Из конторы вышла Полина и, отвернувшись, прошла мимо.
Тихомиров вытер ноги о половик и вошёл в кабинет парторга Буянова.
— Садись, — пригласил Буянов и поинтересовался: — Как с ремонтом?
— Нормально, — ответил Тихомиров. — Считай, закончили. Дня два на всякую мелочь осталось.
Некоторое время они посидели молча. Потом Буянов достал из папки лист и начал читать:
— «Семья — это ячейка государства! И мы эту ячейку должны оберегать. А Веригина, аморальная личность по кличке ‘‘модистка”, беспринципно разрушает семью Пехова, и поэтому мы, общественность, выражаем ей своё несогласие, недовольство, презрение и требуем, чтобы она покинула пределы нашего колхоза». Всего двадцать восемь подписей. Сегодня утром принесли. А сейчас твоя Полина прибегала. Что будем делать?
— Я не знаю, — сказал Тихомиров. — Ты парторг, ты и решай.
— А ты член бюро, — сказал Буянов. — Я с тобой советуюсь, У нас должен быть аргумент, чтобы ответить общественности.
— А что на эту тупость можно ответить? — спросил в свою очередь Тихомиров. — Ты представь, если эта самая общественность однажды выразит тебе своё несогласие и потребует, чтобы ты не жил со своей женой Любкой, а вернулся к своей бывшей жене Аныке Стругалевой?
— Что ты сравнил! — возразил Буянов. — Я с Анькой двадцать два года как разошёлся.
— А если б ты сегодня с ней расходился, что бы ты ответил на требование общественности?
— Послал бы её, естественно, куда следует, — ответил Буянов, но тут же спохватился: — Как зоотехник Буянов… А как секретарь парторганизации, сам понимаешь, не могу. В общем, над проблемой будем думать. А пока пригласим из района лектора по семье и браку, и это будет нашим первым ответом общественности. Не забыл, сегодня из отдела культуры приезжают?
— Не забыл, — сказал Тихомиров.
Тихомиров приближался к клубу. И вдруг он заметил одиноко сидевшего под деревом Пехова. Рядом стояла початая бутылка водки.
— Перестань, — сказал Тихомиров. — Сопьёшься.
— Пусть, — ответил Пехов. — Я всё равно смысл жизни потерял. Не могу я без неё.
— Тоща возвращайся, — сказал Тихомиров.
— Теперь не примет. Ой, как тяжело мне.
— Это ей тяжело, — сказал Тихомиров. — Против неё вся деревня поднялась, а ты вот в кустах отсиживаешься.
— А что я могу сделать? — спросил Пехов.
— Не знаю. Но делать что-то надо.
В зрительном зале сидела комиссия из районного управления культуры. В комиссию входила пожилая женщина предпенсионного возраста, назовём её начальницей, и молодая женщина, инспектор. Вместе с ними был только парторг Буянов.
Со сцены, из-за закрытого занавеса, доносились звуки настраиваемых инструментов. Но вот занавес раздвинулся. На сцене был ансамбль Тихомирова — ударник, бас-гитара, саксофон и сам Тихомиров с аккордеоном. Солистом был Ванька Ильин, чуть в стороне стояли в длинных вечерних платьях две учительницы и модистка. Тихомиров подал знак, ударник выдал оглушительную дробь на своих барабанах, потом эта дробь перешла в ритм, напоминающий звук работающего двигателя. Под этот ритм подстроился весь ансамбль, и Ильин запел.
