Москва - столица полностью

Места для саней и карет — их явно недостаточно для такого множества зрителей. Выходит, большая часть приходила пешком. Еще труднее думать, что московское дворянство изо дня в день сражалось за билеты у касс — «пелетных будок». Строить же эти будки приходилось возле театра каждые 3—4 месяца заново: слишком быстро ветшали «от стеснения и многолюдства», как и стулья в зале, как и перетиравшаяся до дыр обивка на скамьях.

Итак, театр для царского двора, театр для дворян — так его привычно рисовала история нашей культуры — оказывался мифом, мифом, которому противоречила вся жизнь тех далеких лет.

И еще одна поправка. История искусства XVIII в. сохранила нам легенду о презрении к актерам, о касте париев, работавшей на сцене. Нам приводили примеры и доказательства. Да, примеров достаточно. Но таких ли уж обыденных, повседневных? Или наоборот, память современников отчеркивала не совсем обычное, чем-то задевшее привычные представления?

Почему же никто из них не изумлялся (но и не возмущался) тем, что первыми нашими профессиональными танцовщиками, артистами балета стали воспитанники самого привилегированного дворянского учебного заведения — Сухопутного шляхетного корпуса?

Найденные документы не оставляли ни малейших сомнений. Для современников же в этом факте не было ничего особенного. Даже в том, что танцовщики «из кадетов» танцевали вместе с безвестными «балетными девками» из крепостных.

Пятьдесят придворных певчих, составлявших хор оперы, по мнению знатоков, едва ли не лучший вокальный ансамбль Европы середины XVIII столетия, — половина среди них дворяне. У одного оставалась на родине собственная деревенька, у другого — наследственное имущество, не деленное с родней, у третьего — должность на государственной службе и соответствующий чиновничий чин. Оказывается, всем можно было поступиться ради музыки, в конечном счете ради искусства. Оказывается, это было почетно — посвятить жизнь искусству. К тому же для мальчиков-певчих, заменявших по звучанию в хоре женские голоса, в этой театральной службе таилась надежда на дальнейшее устройство судьбы — о придворных певчих принято было заботиться. Взрослые хористы оставались на службе, пока хватало голоса, — это были профессионалы, не искавшие иной судьбы. Значит, не было ни позора, ни осуждения окружающих. А пресловутая кастовость — не развивается ли она в полной мере к концу века, за годы правления Екатерины II? До того времени актер — профессия редкая, ценимая, необыкновенная.

И в этом отношении к актерам явственно сказывается то, что так тянуло современного зрителя в Оперный дом. Все было здесь важно — декорации с грандиозными фантастическими пейзажами, неиссякаемая красочность костюмов, замысловатые действия машин, сочетание балета и пения, музыка огромного оркестра. «Мы привыкли к зрелищам огромным и великолепным»,— запишет в 1765 г. в дневнике воспитатель Павла I Семен Порошин.

Портрет Ф.Г. Волкова

Но с годами все начинает меняться. Почти незаметно. На той же сцене оперы чередуются с французскими трагедиями и комедиями. Итальянскую комедию масок с непременными ее участниками — Арлекином, Пьерро, Коломбиной, Бригеллой сменяет Мольер. Появляются русские трагедии А.П. Сумарокова. Они «разыгрывались» воспитанниками все того же Сухопутного шляхетного корпуса, высшей школы военных инженеров. Былые «страсти», преувеличенные чувства начинают уступать место простой человеческой жизни.

Стихи Сумарокова нам понятны и близки, они живут рядом с нашими чувствами. Еще в начале 1750-х гг., переложенные на музыку Г. Н. Тепловым, они вошли в первый сборник русских песен. Начало отказа от полного господства оперы лежало как раз там.

А самый Оперный дом? Его судьбу решила не перемена вкусов, но общая установка правления Екатерины II. Просвещенная, как она сама себя называла, императрица меньше всего была заинтересована в общедоступном театре. Другое дело — придворные спектакли, императорская сцена. В 1783 г. все было решено: «ее императорское величество изустно указать изволила находящийся в Москве оперный театр со всем, что к нему принадлежит, отдать в Московский Воспитательный дом...»

Колоссальный общедоступный городской театр Екатерина заведомо приговаривала к разрушению — как бы смог его содержать «дом для сирот и подкидышей»! К рубежу XIX столетия театра уже не существовало.