Москва - столица полностью

И снова казаковский, теперь уже дворец, — дом Губина у Петровских ворот. Колоннада, уступившая место пилястрам, — слишком тесна улица у Высокопетровского монастыря. Барельефные вставки над окнами — прозрачная белизна на чуть брезжущем синевой фоне, словно воспоминание о знаменитом веджвудском фарфоре. Ушедший за главный дом былой почетный двор — город все меньше оставлял возможностей для повторения усадебного приволья. Впрочем, Губин и его преемники куда как далеки от дворцового размаха. Дом сдается внаймы по частям, одну занимает модный магазин «музыкального мастера Мацкевича» — скрипки, клавишные инструменты, ноты: «Была плоская в доме тетрадь. Прозванье ее, помнится, «дело между бездельем», или собранье ста песен, положенных на ноты, печатные. Купи ее в Москве...» При случае Суворов и сам был не прочь порыться в новинках, безотказно поступавших к Мацкевичу.

На углу Маросейки и Армянского переулка нарядный, в крутой мешанине стилей, дом, былой дворец Румянцева-Задунайского, который нередко приходилось посещать Суворову. Широко распахнутая парадная лестница. Привольные анфилады превосходно обставленных зал. Фельдмаршал, о котором упорно говорилось, что был он побочным сыном Петра I, любил и знал толк в роскоши. И это его сыну Москва обязана рождением сложившегося в стенах дворца на Маросейке первого публичного — Румянцевского музея, коллекции которого вошли и в собрание Третьяковской галереи, и в собрание Государственного музея изобразительных искусств.

Денису Давыдову не пришлось служить под начальством Суворова. Генералиссимусу он был обязан своим военным крещением — словами, сказанными мальчику: «Помилуй Бог, я еще не умру, как он выиграет два сражения». Дом на Кропоткинской (№ 17) несет мемориальную доску поэта-партизана. Суворов бывал в нем, когда он еще принадлежал Бибиковым и славился концертами бибиковской певческой капеллы, которой руководил крепостной композитор Д.Н. Кашкин.

Большой, прошитый полуколоннами желтый дом за глухим каменным забором на углу Арбатской площади и Гоголевского-Пречистенского бульвара. Давно потерявший свое былое величие и назначение — апраксинского дворца и апраксинского театра, знаменитого сложностью и совершенством оперных постановок. Большой оркестр. Хор на сотню с лишним человек. Живые олени, пробегающие через сцену. На итальянской опере здесь побывает Пушкин, много раньше Суворов, связанный совместной службой с хозяином дома С.С. Апраксиным.

С наступлением первых теплых дней острый запах бензиновой гари начинает мешаться с запахом почек, медленно оттаивающей в лучах солнца земли. Белесоватые ростки травы словно нехотя раздвигают городскую пыль, проталкиваясь сквозь паутину старых былинок, продергивают зеленью широкий, когда-то тенистый бульвар. Редкие липы. Прожилки примостившихся у дорожек цветочных грядок — давно забытый табак в длинных стебельках вздрагивающих на ветру сизых трубочек, кудлатые граммофончики малиновых петуний, лиловая пелена жмущейся к земле резеды. Старые, еще уловимые в своей сладкой духоте запахи. Скупой свет поздно загорающихся фонарей. Строй схваченных чугунными лапами длинных скамей. Отмостка из цветных кирпичей у вылета к Никитским воротам. Стайка воркующих сизарей, деловито спешащих к прохожим. Надо ли было лишать Суворовский бульвар имени полководца? Наверно, не обязательно.

Удача! Неужели удача? После стольких лет просьб, унижений, почти нищеты. И вдруг должность помощника капельмейстера на казенной сцене — и это вместо обязанностей учителя певчих придворной капеллы, годовой оклад в две тысячи рублей — вместо тех тысячи двухсот, которые едва позволяли сводить концы с концами. Наконец, казенная квартира с фортепьяно, на приобретение которого он так и не сумел скопить средств.

Он всегда твердил: «Не надо мне сто рублей, лучше сто друзей». До сих пор множество приятелей разве что словом поддерживали его в трудную минуту. Зато еле знакомый Михаил Николаевич Загоскин, только что прославившийся романом «Юрий Милославский» и назначенный директором московских театров, решил забрать Александра Варламова с собой в Москву, и на сказочных для скромнейшего из скромных музыканта условиях.

Правда, тень горечи в душе все-таки оставалась. Прощание с Петербургом было прощанием с детством, молодостью, с далеко не до конца осуществившимися надеждами на путь инструменталиста-исполнителя, тем более певца. А кроме них, в жизни Варламова ничего и не было. Не могло быть.