Москва - столица полностью

...Студенческие годы. Нескончаемые лекции по истории искусств. В разделе России XIX в. живописец Николай Флавицкий. Блистательно пройденный курс в Академии художеств. Пенсионерство в Италии. Тогда же звание профессора — загодя, в предвидении будущего: разве такой талант нуждается в подтверждении! И через полтора месяца по возвращении на родину смерть от чахотки. После первой и единственной написанной картины — «Княжна Тараканова». Драма героини — драма автора!

Или другое. Один из научных читальных залов в Исторической библиотеке Москвы. Привычный стол у желтеющей стены. Успокоенный свет низко пригнутых к книгам ламп. Шорох редких шагов. Мягкие вздохи большой белой двери. Шепот неразобранных слов. И за широким раствором окон год за годом, в неслышной смене дождей и снега тополевых метелей и струящихся тусклым золотом листьев, — полуисчезнувшие монастырские постройки, расплывшиеся в перестройках очертания собора, келий и упрямая легенда о «потаенной» монахине — без малого сорок лет скрывавшейся именно здесь княжне Таракановой.

Говорят, факты — упрямая вещь. А легенды? Те самые, которым можно верить, а можно и не верить, — все зависит от тебя самого. Кто заставит память уйти от них? Давным-давно забылось, что шумела два раза в году на монастырском дворе единственная в своем роде «шерстяная» ярмарка, где бабы продавали шерсть и пряжу. Та самая ярмарка, ради которой заранее ставились на нынешней Славянской (Варварской) площади трактиры, балаганы, карусели, раскидывались палатки с разным «бабьим» товаром, а шерстяной торг шел прямо на могилах, которыми был заполнен монастырский двор. О ярмарке сегодня можно писать как об открытии, зато княжна с ее необычной судьбой продолжает волновать воображение многих и каждого, интересующегося историей города.

...Свинцовый квадрат неба. Крутой вырез глухих стен. Камень — серый, чуть розоватый, почти черный. Только камень. Булыжная земля. Дрожь жидких травинок: «Здесь похоронена княжна Тараканова». Так утверждали о дворе Алексеевского равелина Петропавловской крепости старые охранники. Утверждали и даже пытались показать ничем не отмеченный бугорок, который время стерло в тюремную мостовую.

Надежды не оставалось. Теперь уже никакой. Два года метаний по трактам Сибири. Дальний Восток. Камчатка. Сахалин. Вопросы нетерпеливые, упрямые. Ответы недоуменные, всегда одинаковые.

Шубин Алексей Яковлевич, ссыльный, — не видели, не слышали. Лейб-курьер не знал о секретной приписке в деле Тайной канцелярии: сослать безвестно. Без имени, роду, племени, под строжайшим наказом о них забыть, ни при каких обстоятельствах не поминать. Бессилен был бы помочь даже портрет: десять с лишним лет жестокой ссылки меняли человека до неузнаваемости. Елизавета Петровна торопила, напоминала, отпускала все новые деньги — курьер оставался бессильным.

И все-таки на одном из становищ дымящаяся оловянная кружка чая. Мутный свет набухшего жиром фитиля. Молчаливые серые лица и вопрос: «Разве правит в России Елизавета Петровна?» И после утвердительного ответа со всеми обстоятельствами дворцового переворота: «Тогда я и есть Шубин». Седой. Беззубый. С перечеркнувшими задубевшую кожу морщинами. «Прапорщик Ревельского гарнизона Алексей Яковлевич Шубин». Последний раз названный давний чин, на котором остановилась жизнь.

Елизавета не знала предела монаршьим щедротам. «За невинное претерпение» — его и свое, за незабывшуюся обиду и горечь собственного унижения, за навсегда разделившие годы, всего было мало: орденских лент, чинов, деревень, средств. Ведь когда-то приходилось отказывать себе в скатертях, чтобы одарить полюбившегося камер-пажа парой золотых запонок. Единственного родового шубинского владения — сельца Курганихи в окрестностях Александровой слободы едва хватало на пропитание да на одного верхового коня. И знакомство с цесаревной состоялось не где-нибудь — в отъезжем поле, на охоте.

Была во всех наградах и доля неловкости. Уверившаяся в себе, торжествующая, властная, готовая подчас расчувствоваться, чаще развеселиться, императрица всероссийская ничем не напоминала цесаревны из подмосковной слободы. Иная повадка, иные интересы, иные люди вокруг. Угрюмая настороженность новоявленного генерал-поручика тяготила, неумение «камчадала» принять участие в придворном обиходе раздражало. Императрица безуспешно «выговаривала, чтоб был повеселее».

Кавалер ордена Александра Невского сторонился других придворных чинов, отговаривался от приглашений на праздники и балы, избегал театральной залы, где кончался чуть не каждый день императрицы. Он по-прежнему вздрагивал от скрипа двери, бледнел от мелькнувшей за спиной тени. И молчал. «Племянникам госпожи Шмитши», около которых было отведено место Шубину за царским столом, радости от соседа слишком мало. «Племянники госпожи Шмитши» — брат и сестра, подростки, судя по товарищам их игр, пятнадцати или четырнадцати лет.