– Много вам обязан, полковник, за ваше участие. Я вижу в этом вашу доброту и всегдашнюю готовность одолжать; но позвольте покорнейше просить вас доложить генералу, что с истинным прискорбием слышу об его невыгодном заключении обо мне, и льщу себя надеждою, что его порицание не будет иметь больших последствий, чем прежнее распоряжение; впрочем, в короткое время я сам оправдаюсь перед его превосходительством.
– Стоит ли об этом говорить? Вот, не знаю как быть с Грушницким! Мне приказано его выпроводить отсюда за сто верст с казаком или жандармом, а этот нахал не едет, уверяя, что у него нет ни копейки денег, да как будто требует их! Не знаю, как сделать? – Подумав немного, полковник прибавил: – Если он вам проиграл, нельзя ли вам в виде ссуды дать ему сколько-нибудь на дорогу?
– Сейчас дам ответ, полковник. Позвольте мне только выйти спросить у брата, есть ли у него достаточно денег, и тогда, хоть я ничего не выиграл у Грушницкого, вручу вам сколько будет возможно.
– Сделайте одолжение, Александр Петрович! Вы меня выведете из большого затруднения.
Капитан вышел спросить у брата, сколько проиграл ему Грушницкий. Николаша не помнил, наверное, но казалось ему, что около пятисот рублей. Александр пошел в свою комнату, отсчитал эту сумму и отдал ее коменданту, который, обрадовавшись, поехал выпроваживать адъютанта.
Коляска Пустогородовых была уже запряжена, когда плац-адъютант, по приказанию коменданта, приехал к Александру с распискою от Грушницкого в полученных деньгах. При ней было запечатанное письмо, в котором адъютант благодарил капитана и писал, что если брат его откажется выплатить это, в таком случае он сам, когда будет при деньгах, возвратит их. Он прибавлял, что надеется – Николай Петрович помнит, как накануне у него, Грушницкого, шла карта от двухсот червонцев, которая легла плие и, следственно, по правилам игры, имела половину своего куша.
Александр показал брату записку и, отозвав в сторону, спросил, что это значило.
– Вздор! – отвечал Николаша. – Я позволил ему играть в карты с условием, что я беру плие, как в качаловском штосе.
Александр, получив расписку, написал на ней, что почитает ее вовсе не нужною и возвращает назад, надеясь и без этого иметь свои деньги от Грушницкого впоследствии времени.
Плац-адъютант отправился с нею обратно.
– Охота тебе, Александр, давать деньги подобным людям! – сказал Николаша. – Теперь Грушницкий будет везде рассказывать, что вызывал тебя стреляться, а ты струсил и, желая скорее избавиться от него, снабдил даже суммою на дорогу. Я давно знаю этого молодца!
– Пускай говорит, что хочет! Кто меня знает, тот не поверит. От клеветы ничем не предостережешься! Впрочем, Грушницких много на свете. А тебе что за мысль была играть с ним и делать такие условия?
– Я думал от него отделаться.
– Что же, отделался? Нет, эти люди истинная язва! От них ничем не отвяжешься; у них нет ни стыда, ни совести. Впрочем, им терять нечего! Отвратительные творения!
Пустогородовы сели в коляску. Ямщик ударил кнутом. Пыль взвилась столбом на улице.
Вокруг ручьев его волшебных
Больных теснится бледный рой,
Кто жертва чести боевой,
Кто почечуя, кто Киприды…
В первой половине мая братья Пустогородовы подъезжали к Пятигорску. Они оставили уже влево Горячинскую станицу, лежащую в полуторе версте от горячих серных ключей.
– Да где же Пятигорск? – спрашивал с нетерпением меньшой брат у старшего.
– А вот, сейчас въедем, – отвечал последний. И коляска катилась уже по слободке, между двумя рядами разновидных домов.
– Верно, это городское предместье! – сказал Николаша.
– Нет, это часть самого города, известная под именем
– Что за город! Нет заставы, ни острога, ни кабака! Все какие-то лачуги, одна другой хуже.
Группы солдаток и девчонок сидели у ворот, крича проезжим:
– Господа, здесь порожняя квартира, не угодно ли остановиться?
– Откуда набрали таких уродов? – возразил меньшой Пустогородов. – Ни одного порядочного женского личика!
– Жены солдатские привозятся сюда из России к мужьям.
– Бедные мужья!.. Небось красавица не явится к мужу, ей и без него хорошо.
Наши путешественники поравнялись с домом доктора Конради [113], перед которым зеленел миловидный сад; повернули за гору, и взору их открылись красивые дома, каменные здания, бульвары, купальни, беседки, сады, стлавшиеся по скату возвышенности, этого подножия горе Машук [114], которая поднимается грозным исполином над Пятигорском.
