Семен сам все вспомнил. «Всех я обманул, и себя тоже. Плаги обманул, — сказал, что еду на съезд, попал на войну; дядю и Белянкина провел — отправился на съезд к эсерам, а перешел к большевикам; Воробьеву солгал — долго назывался здоровым; себя обманул — хотел держаться в стороне, а очутился в самом пекле…» И еще он мог бы сказать, что обманул врачей и смерть.
Разговаривать Семену не разрешали. «Как же это случилось? — ломал он голову. — Какой момент оказался поворотным? Кто помог? Радаев, Захар, братья Самарины? А Воробьев, маленький, быстрый, твердый, как камень. Куда-то спешит, говорит быстро, густо, иногда и слов не разберешь. А до чего дотошный: все вытянул про дядю, про его хозяйство и про двоюродного брата — Назара. И совсем неожиданно спросил: «Большевикам веришь?» — «Верю. Только большевики могут навести порядок», — ответил Семен. И тут на губах Воробьева Семен впервые заметил улыбку. А Воробьев спросил неожиданно и прямо:
— Готов ли ты воевать за Советскую власть с оружием в руках?
Товарищ Куйбышев, провожая бойцов на фронт, ската речь. Как живой стоит перед глазами Семена Валериан Владимирович. Высокий, плечистый, большелобый, кудлатый. И не поймешь, сколько ему лет. По глазам вроде бы молодой, а по резким складкам на лбу и около губ можно дать все сорок. Слов не смог бы повторить Семен, он запомнил только, что Дутов бесчинствует на Урале, а Каледин — на Дону. Какая тяжесть на плечах таких людей, как Куйбышев, Кобозев! А каково Ленину! Да, никак нельзя оставаться в стороне.
Дальше Семену и вспоминать-то особенно нечего. Погрузились в вагоны, доехали до какой-то станции. Потом начался бой. Семен с винтовкой наперевес бежал вперед вместе со всеми… Поступал, как все…
В одиночную палату Семена стал захаживать для бесед комиссар госпиталя, а однажды он привел с собой другого комиссара. Профессор не хотел постороннего пускать в палату, по сдался.
— Действуем но наказу товарища Кобозева, а ждать некогда, — заявил ему гость. — Дутов объявился в Верхне-Уральске, через час оба выезжаем туда.
— Кояш-Тимкки! Товарищ Авандеев! — увидев вошедшего, воскликнул Семен и попытался приподняться.
— Лежи спокойно, не шевелись. А ты откуда меня знаешь?
Семен назвал себя. Авандеев на минуту потерял дар речи. Мурзабай! Хотя и младший, но Мурзабай. И — красногвардеец, большевик, о котором приказано заботиться.
— А что ты, Тимофей Степаныч, пришел ко мне, если не знал, кто я?
— А ты лежи и помалкивай, — весело скомандовал Авандеев. — Когда Оренбург был захвачен нами, Воробьева и Самариных товарищ Куйбышев отозвал в Самару. Воробьев, доставивший тебя сюда без сознания, рассказал про тебя Кобозеву. Петр Алексеевич все время сам справлялся о тебе, а уезжая в Москву, мне велел следить за твоим здоровьем. Сказал — Николаев. А мало Николаевых на свете?
Комиссару хотелось о многом расспросить племянника Мурзабая — Семена, ставшего большевиком, но пришлось сдержаться. Да и впустили их в палату всего на пять минут: Семену было еще далеко до полного выздоровления.
— Поправляйся, дорогой Семен Тимофеевич, — сказал Авандеев. — Вот добьем Дутова, вернусь в Оренбург, приду к тебе снова. Л потом вместе поедем в Самару. Я ведь как вернулся из ссылки, еще ни с Захаром, ни с Куйбышевым не виделся. А с Валерьяном Владимировичем мы вместе были в Сибири…
Но тут вошла сестра и выпроводила посетителей из палаты. И вовремя. Семен едва ли слышал последние слова Авандеева: он лежал с закрытыми глазами.
— Как, Николай Петрович, скоро поставите на ноги? — спросил Авандеев профессора.
— Этого солдата еще после первого ранения нужно было домой отправить, — задумчиво ответил хирург. — От новой раны он давно бы уже поправился, да старая открылась. Если организм справится, то через месяц-другой солдат, возможно, и встанет на ноги. Мы почти бессильны. Обеспечиваем только покой.
Авандеев о старом ранении Семена сам знать и не мог.
— Главный у вас, по-моему, надежный, — сказал Авандеев Батурину в его палате. — А как остальной персонал?
— Старается. Правда, новые порядки некоторым не по нутру, но явного саботажа не наблюдается.
— О Николаеве не забывай! Заглядывай к нему, сообщай хорошие новости.
— Письма ему есть. Пока не отдаю.
— А ну покажи, — оживился Авандеев. — Посмотрим, кто ему пишет! Ага! Это от Воробьева, это от Самарина, а это… ба! Каракули моего старого друга и друга отца Николаева, грамотея-самоучки Захара Тайманова. Для начала покажи ему это письмо. Через денек от Самарина. А воробьевское в последнюю очередь: в этом больше будет лозунгов, чем душевных слов.
В душевном слове нуждался и сам комиссар госпиталя: скучал он по большому делу.
— Взял бы ты меня с собой, Тимофей Степаныч, — взмолился он. — Уж больно тут нудно.
— Снимешь чалму — там посмотрим, — улыбнулся Авандеев.
Не повредили больному ни каракули самоучки, ни грамотные гладкие письма его ученых друзей. Вроде бы о разном писали ему новые товарищи с разных концов Самарской губернии, а выходило, что об одном: о судьбе революции.