Когда Аркашка в девятом классе привел домой девочку, Петров хоть и кричал на него и укорял, но в глубине души хвалил: «Молодец, хоть и рано, зато по-людски».
Но скоро он подловил сына на кухне, пожирающего втихаря от девочки и свиную шейку и шейную вырезку. А жена его Софья умильно на Аркашку поглядывала.
— Отощал. Изголодался, — говорила жена, промакивая глаза углом полотенца. — Такой девице нужен богатырь Лука. Неужели ты не видел, что она хищница? Упыриха.
Сын Аркадий жрал буженину, карбонат и кивал.
Девочка вскоре ушла. Продала перстенек и уехала к бабушке в Ярославль. Кажется, она и сейчас там живет. «Кто знает, может быть, у меня в Ярославле внук», — думал иногда Петров.
К сыну Петров ездил редко. Он его вроде боялся. Однажды он был у него на вечеринке по поводу Нового года. Аркадий без конца говорил — все говорили, но Аркадий неумолчно.
— Мещане — те, кто не слушает других.
— А немещане?
— Это у кого клопы.
— Гамлет, Мышкин — портреты людей. Дон-Кихот — портрет Человека. Выпьем за мою маму.
— Я же не могу переступить через себя. А через тебя могу.
— Смещение либидо в сторону творчества не универсально, оно доступно немногим.
— Великий Логос.
— Постригся и как будто умнее стал.
— Я тост произнесу.
— Логос…
— Заткнись морковкой. Я тост… Слушайте тост! Починяет мастер Вася канализацию в люке — специалист. Стоит в жиже по горло. Протягивает руку вверх, не глядя, и командует своему подмастерью джинсовому Пете: «Шведку!» Джинсовый Петя ему шведский ключ в руку. Вежливо. Мастер ныряет в жижу. Что-то там подкрутил — жижа стала булькать, уходить. Мастер снова протягивает руку вверх, как хирург, не глядя, и командует: «Разводник!» Джинсовый Петя ему разводной ключик. Вежливо. Мастер что-то отвинтил в жиже, и она вся ушла. Вылез мастер-специалист из люка, почистил щепочкой одежду. Стряхнул что-то со щек. И говорит Пете джинсовому: «Учись, — говорит, — пока я жив, не то всю жизнь инструмент подавать будешь».
— Ужас, — сказала девушка, сидевшая рядом с Петровым.
Аркашка глянул на нее глазами конокрада. Кивнул.
— Так выпьем же за родство душ, поскольку мы не кони.
— Какая гадость; Как он доволен, — сказал девушка, сидевшая рядом с Петровым. — По-моему, он дурак.
В Аркашкиных разговорах кипели амбиции. Талант Аркашкин был мелок. Петров это видел и потому грустил.
— Рвение к тостам — признак карьериста, — сказала девушка. И спросила: — Вы кто? Вы тут зачем?
— Я его отец, — сказал Петров.
Сын Аркадий с историческим напором объяснял гостям, что нация и народ — понятия жутко и совершенно разные. Нация — это элита, народ — все остальное.
— Важно сохранить нацию! — кричал сын Аркадий.
— Значит, как я понял, ты — нация, а зрители в зале — народ, — сказал Петров.
— А ты пиши диссертацию. Может, прорвешься. — Сын Аркадий осмотрел его с пренебрежением. И захохотал. И сказал сквозь веселые слезы и кашель: — Не в ентим дело, папашка. Здоровье дороже. Правда, мать?
Петров ушел незаметно. Девушка, которая сидела рядом, тоже ушла.
— Извините, — сказала она на улице. — Я все думала: какие же у него родители? Я о вас плохо думала.
— Правильно. Мы не приучили Аркадия к одиночеству. А не научившись быть наедине со своими мыслями, не научившись оппонировать самому себе, человек так и не научится мыслить. От собственных мыслей, если они вдруг появляются, Аркадий, я думаю, испытывает зуд по всему телу, как, знаете ли, от насекомых.
— Не знаю, — сказала девушка сухо и исчезла в слякотной новогодней мгле.
В новогодних лужах плыли морские львы, их спины лоснились, играли радугами, как нефтяные пятна. Их голоса сливались с музыкой из счастливых окон.
Уже много лет Петров писал докторскую диссертацию на тему «Праздники, их возникновение и психологический феномен в структуре социально-экономической функциональной дифференциации».
Когда дети были маленькие, они думали, что их отец вскоре станет профессором. Когда подросли, перестали так думать. Сейчас они говорят с пожиманием плеч: «Не в ентим дело».
Петров не желал защищаться. Праздников оказалось неисчислимо больше, чем он полагал, начиная работу. Больше, чем все полагают. А психологический феномен праздника объяснить оказалось так же трудно, а может быть, и совсем невозможно, как и феномен счастья. Петров раскапывал новые материалы, все анализировал, и систематизировал, и классифицировал — похоже, докторская перерастала в ненавязчивый труд всей его жизни.
На работе его ценили — он никогда не отказывался вести протоколы собраний и ученых советов, к тому же докторов в институте было много, а специалист по праздникам — один во всем мире. Шутники говорили ему: «Издайте вашу работу как календарь — сплошные красные дни — разбогатеете». И в этой шутке сквозь иронию сквозила зависть.
