Парень упал как подкошенный, вытянулся вдоль скамейки, лягнув ногами чей-то чемодан.
Зинку водили в пикет милиции для объяснений.
— Здесь двадцать два абитуриента ночуют — у меня все сосчитаны. И все ведут себя в рамках, — объяснил Зинке молоденький чистенький лейтенант.
— Может, к ним под кофточку не лазают, — огрызнулась Зинка и спросила: — Если еще полезут, что делать?
— Самбо знаешь?
— Немножко. Отец показывал.
— Применяй.
Здесь же на вокзале Зинка сговорилась с одной девчонкой с юга снять комнату. Сняли случайно. Да и не сняли — так поселились. Приютили их.
На Загородном проспекте из дома, поставленного на ремонт, их окликнули девчонки в касках, попросили сбегать за сигаретами, им самим, мол, в рабочее время нельзя — «скипидару вольют или чего похуже».
А когда закурили в параднике — девчонка с юга курила — и выяснили, кто что и кто куда, каменщицы, они только что закончили ПТУ, предложили:
— Айда к нам в общагу. У нас трехкомнатная квартира. Три девчонки в отпуске. Свободно. Только жрать у нас нечего. До получки еще пять дней. День рождения справляли у одной Ляли. Сначала сбрасывались. Потом скидывались.
И общежитие было почти в центре. И девчонки были хорошие. Готовиться не мешали.
Зинка недобрала балл. Отплакала сутки, еще сутки отшлепала губами и собралась ехать домой, но не нашла свою оранжевую японскую куртку. Под подкладкой куртки, между пластинами поролона были зашиты двести рублей на обратную дорогу.
Зинка всех обозвала воровками и проститутками. Общежитие — притоном и ловушкой.
Девчонки сначала ее успокаивали, даже обещали деньги собрать, но потом, брыкающуюся, царапающуюся, вынесли на улицу в газон. А вещички ее выбросили в окно. Хорошо, чемодана не было — сумки, чемодан лопнул бы.
Вахтерша подошла к ней, спросила:
— Украла что-нибудь?
— Это у меня украли! — закричала в исступлении Зинка. — Милицию позову!
Вахтерша покачала головой, попыталась помочь ей собирать рассыпавшееся барахло, но Зинка и ее, старую женщину, отпихнула.
— Не трогайте! — закричала.
Вахтерша посетовала:
— Говорю, говорю девкам: не водите в дом кого ни попало с улицы. Нет, волокут. От этого инциденты.
Зинка погрозила кулаком девчонкам, высунувшимся из окон, и, зло застегнув сумки, пошла. Нет, еще обернулась и крикнула:
— Грязь!
Сначала действительно хотела пойти в милицию, но представила, что ей еще придется в это общежитие идти, да и у милиции ведь доверия к ней нет — может, она сама свою куртку куда замотала. И не пошла. Все равно куртку уже успели унести в другую общагу либо продать.
Пошла на вокзал. Затолкала вещи в автоматическую камеру хранения. В сумочке и в карманах еще оставалось немного денег. Пообедала в «Сонетах» у цирка в трагической немоте — Зинка казалась себе взрослой и многоопытной.
После «непрухи» при поступлении на архитектурный факультет — она все сдала: и рисунок, и композицию, и общеобразовательные, и, живи она в Ленинграде, ее приняли бы кандидатом, — естественно, должен был вступить в силу «закон подлости» — он и вступил.
Куртка! — да плевать на нее. Деньги! — да не в них счастье. Очень обидным казался Зинке сам факт кражи. Девчонки были хорошие, душевные и бесхитростные. Они обещали писать ей. Ждали в будущем году. И вот кого-то из них надо было обвинить в воровстве. А ни одна не накладывалась на возможный образ воровки. В Зинкином воображении лиходейка рисовалась такой: ворот свитера натянут на подбородок, челка нависает на глаза, ресницы накрашены, аж краска сыплется, глаза удлинены обводкой, и зеленые тени, и нечистые, свисающие на грудь патлы.
Поев, она пошла помыть руки и, глянув на себя в зеркало, увидела не саму воровку, но по образу ее ближайшую родственницу.
Она драла волосы гребнем, терла глаза платком. Лягала ногой желающих вторгнуться. Потом, повязав свитер вокруг талии, с глазами красными, как у волчицы, огрызаясь, вышла на улицу.
Она пошла на почтамт и дала телеграмму отцу: «Провалилась украли куртку деньгами вышли дорогу почтамт востребования зина».
Телеграфистка, тоже молодая, глубоко вздохнула. Спросила:
— Может, тебе на обед дать?
Зинка всхлипнула — по самым оптимистическим подсчетам деньги от отца могли прийти только утром.
Зинка обошла все знакомые улицы, прошлась по набережным, насиделась на каменных скамейках и парапетах. Поехала в аэропорт на экспрессе от Кирпичного переулка. Там поужинала в буфете, почитала в журнале «Аврора» рассказ «Пузырь небесный». И уснула, сидя в красном неудобном кресле.
Утром перевода не было. Она послала отцу еще одну телеграмму. Оставшихся денег хватило только на чай и бутерброд с сыром.
Днем перевода не было.
Зинка шла и тихонько плакала, слизывала слезы с губ. Ей хотелось умереть, но не шумно, не мокро — но уютно свернувшись. К тому же она сломала каблук. К тому же ей смертельно хотелось в уборную, а они все не попадались и не попадались.
У Инженерного замка она вошла в куст сирени и, будь что будет, хотела присесть, но столкнулась с широкоплечим, хорошо загорелым хмурым мужчиной.
— Простите, — сказала Зина. — Я заблудилась.
Мужчина молчал.
