— Видишь! Ты, русский, исторически познал, можно сказать, отведал, по уши нахлебался вместе со страной. Что у нас долгие годы творилось, то миру остальному еще предстоит. Уезжать отсюда — это значит, на муки, на верную гибель. За бугром, оно еще только маячит, светлое будущее, накатывает на них, а в России уже сходит. Миссия нам была, затменье это, как ты выразился, на себе испытать. И отныне в нас спасение человечеству — иммунитет от идей и верований, и прочей заразы. Русские первые хлебнули лиха. На себе испробовали, через ад прошли. Страна прошла, и мы с ней. Испили чашу. Чудом уцелели. В нас надежда всему миру… Ты, Лешаков… Ты новый человек… Мы…
— Тише, ты, — осадил его Лешаков. — Не кричи: не прошли пока. Проходим.
— Но рассеивается мрак!
— Думаешь?
— Вижу, вижу дальний свет в конце, — зашипел Валечка, как пифия. — Да отчего же ты мне не веришь, как ты можешь сомневаться, если мы тут вот за столиком сидим спокойненько и беседуем. И в тебе, и во мне бредятина идейная разная перебродила, перегорела, кончилась. Мы освобожденные. Свободные люди. Может быть, единственные на Земле. Первые…
Но на последних словах Валечка-актер осекся. Круглолицый, упитанный человек за спиной актера вдруг положил руку на плечо Валентина. Вполне дружелюбно. Но Лешакову со стула видно было, что незнакомец покачивался и размахивал наполовину опорожненной бутылкой коньяка. За хрупкое плечо актера он скорее держался, он опирался о плечо, постепенно перенося тяжесть грузного, неверно управляемого тела на малонадежную эту точку опоры.
— Позвольте представиться, — вмешался пришелец корректно. — Фомин. Тоже пока единственный в своем роде. Тоже, так сказать, э… э… Давайте объединим усилия. Алкоголь — враг человеков, его нужно уничтожать, — и, едва не расплескав содержимое, гость поставил бутылку на стол.
В отличие от Валечки Лешаков не испугался пришествия. Наоборот, обрадовался: поток излияний прервется, беседа сменит русло, и он, заплатив за ужин, мирно уйдет восвояси, дабы не раздергать, не встряхнуть, не вспугнуть обретенное спокойствие; в привычном одиночестве тихо сможет он обмозговать мысли, нечаянно найденные за ужином. Ценные мысли, радовался инженер: неожиданное приоткрывалось за ними.
Лешаков ногой толкнул стул под столом. Приглашающе покачнулась спинка. Гость приметил и тотчас благодарно уселся. Валечка сбился на полуслове, оправился, вернулся в себя и, вымещая испуг, нагловато спросил:
— А вы, собственно, кто?
— Я — Фомин, — еще раз с неизменной любезностью представился толстяк, — по прозванию Фома-неверующий. А по положению, это… Номенклатурный работник.
— Рабо-о-отник! — словно эхо повторил Валентин и вспомнил атташе из посольства, тот тоже был блондин.
— Номенклатура? — переспросил и Лешаков с любопытством. — Какого же масштаба: городского или по области?
— Районного, — рассмеялся польщенный испугом и любопытством Фомин. — Боец переднего края. Как говорится, если хочешь знать правду о войне, спроси капитана.
— Вы капитан? — уточнил Валечка упавшим голосом.
— Запаса, — хохотнул номенклатурный работник. — Вы, мужики, вообще-то меня неправильно поняли. Я из аппарата, а не из органов.
— А-а… — успокоился Валечка.
Оживший было образ бледноглазого человека, тонко поджав губы, померк в памяти инженера. Тревога миновала. Отбой.
Номенклатурный работник долил Лешакову и наполнил пустую рюмку актера. Инженер, травмированный эксцессом апреля, с опаской поглядел на коньяк.
— Угощаю, — прогудел Фомин, истолковав на свой лад долгий взгляд инженера. — Значит, за это — чтобы нигде, никогда, ни во что, никому. А?.. Простите, подслушал невольно. Но вы и шумели, я вам доложу. Развлекали весь ресторан. Особенно товарищ, — гость кивнул на актера. — Посетители посмеялись, а я серьезно. Если позволите.
Он опрокинул стопку и крякнул.
Лешаков присоединился охотно, а актер тост пропустил и сник, насупился, проклиная поставленный голос — за версту ведь слыхать. Решил воздержаться, не высказывать лишнее, держать язык за зубами и по возможности много не пить. Неизвестно, на сколько лет он за вечер наболтал. Тут и справка из диспансера не поможет. Но исполнять собственные решения было ему не под силу. Дальше первого тоста терпения не хватило. Он поерзал на стуле, понюхал коньяк и ехидно спросил, надеясь подцепить номенклатурного работника.
— Как же «ни во что, никому»?.. Права не имеете. Вам по долгу службы положено. За то зарплату дают.
— Неправильно товарищ понимает, — доверительно кивнул Фомин в сторону актера, Лешакову он заметно отдавал предпочтение, уважал. — Суть вопроса наизнанку выворачивает.
— То есть? — подступал Валечка.
— Извинительное дело, — продолжал номенклатурный работник. — И заметьте, почти что он прав. А? Ведь прав!.. Почти.
Он налил Лешакову, покосился на непьющего вдруг Валечку:
— Выпьем за ясность, товарищи. Промоем мозги, так сказать.
— Как сказать, так и сделать, — поддержал Лешаков.
— За ясность, за ясность, — присоединился Валечка.
Номенклатурный работник Фомин проглотил коньяк по-русски и, не закусывая, потянулся за столом с видимым удовольствием.
