— Тебя надо учить безответственности, — насмешливо бросает Мэл, когда я тянусь к столику с бумагами, чтоб записать внезапно возникшее соображение о паре бюджетных статей.
— Это я умею и так.
— Ошибаешься. Тебе только кажется, что умеешь. У вас жуткая система воспитания, солнышко.
Он сидит на кровати, скрестив ноги, идеально прямой и совершенно расслабленный. Смотрит, как я голышом строчу в блокноте. Улыбается. Ну да, не буду же одеваться, чтоб написать пару строк. Да и кого стесняться? Мэла? Настолько дикая идея меня давно не посещала. За одной мыслью приходит другая, за ней — следующая. Через полчаса я едва успеваю бросить в безопасное место блокнот, как меня молча сгребают в охапку, швыряют на постель и наваливаются сверху. Покоряясь, я подставляю губы и между поцелуями интересуюсь:
— А причем тут система воспитания? Она отлично работает.
— Отлично — не то слово. Стоит посмотреть на тебя.
Мэл говорит сухо и раздраженно. Он так редко злится, что это можно приравнять к чрезвычайному происшествию. И он никогда не злится на меня. Неужели из-за отчета? Нет, быть не может. Наверное… Я заглядываю ему в глаза, по спине бежит неприятный холодок.
— Ты обиделся? Ну, прости. Я приторможу с работой, обещаю. Побудем вместе.
— Солнышко, — вздыхает он, мгновенно меняя тон и обнимая меня за плечи. — Ты прелесть, но именно это и подтверждает мои слова. Послушай себя и ужаснись. Ты и правда думаешь, что я могу обидеться на тебя? За то, что ты выворачиваешься наизнанку ради никому не нужных бумаг? Ваша система лепит из недолюбленных девочек и мальчиков несчастных взрослых, искренне думающих, что их можно любить, только пока они хорошие и послушные. Ты сбежала в самый далекий от вашей империи мир, фактически умерла и воскресла другим существом. Как ты выразилась, технически. Но твою семью и империю всерьез волнуют только не написанные отчеты и пристойность поведения? Никому не интересно, что с тобой было все эти годы и какой ты вернулась?
Это удар по незажившей ране. В особенности, после того, что было чуть раньше. Я бы отодвинулась, но он держит меня крепко, не позволяя даже дернуться. И я знаю, что он прав — да, от этого особенно больно.
— Не надо, — прошу я глухо. — Они не знают. Они не знают, почему я ушла и что было потом.
— Если бы они хотели знать, тебе бы не пришлось уходить.
Горячие ладони гладят меня по плечам, спине, голове. Губы, все еще пахнущие вином, осторожно прикасаются к моим, потом целуют скулы, щеки, закрытые глаза. Рядом со мной — третьей принцессой Империи, наследницей тысячелетней династии — нечисть, из тех, кого мои предки мечом и огнем истребляли в собственном мире. И эта нечисть сделала из меня свое подобие, спасая мою в клочья разорванную душу и почти убитое тело. Для этого, правда, пришлось поработать и с телом, и с душой.
К счастью, вряд ли кому-то придет в голову заставить принцессу империи пройти тест на генотип. А то бы семью ожидал неприятный сюрприз. До полной идентичности с Мэлом мне далеко, все же гены императорского правящего дома невероятно устойчивы, но и внесенных мутацией изменений хватит, чтобы быть признанной неполноценной. Несоответствие идеалу позволительно лишь до определенных пределов. И я без того давным-давно колебалась у самых этих пределов. Только вот как быть с тем, что единственный, кому тогда оказалось до меня дело, и кто не осудил меня ни за что, сотворенное в долгой мути безумия — был чудовищем? Нечистью. Существом, питающимся чужой энергией, да еще таким непристойным способом — через секс.
Под его поцелуями я тихонько вздыхаю, обнимаю свое неправильное счастье, прижимаюсь тесней. Когда-то я просила смерти — у него — но пришлось жить дальше. Я была дурой, да. И сейчас, кстати, не слишком поумнела. Но мне ли осуждать Мэла за то, что он в свое время тоже выбрал жизнь? Пусть и такую, ценой чужих смертей. Мы с ним оба монстры.
— Солнышко, — зовут меня тихо. — Не знаю, о чем ты думаешь, но ход этих мыслей мне не нравится.
— Мне тоже, — честно признаюсь я. — Мэл, ты сказал, что уйдешь, когда не будешь мне нужен. Что, если этого не случится? Я должна была стать твоим подобием, но ты хищник, а я по-прежнему жертва. И, похоже, хищником мне не бывать. Ты уйдешь, если поймешь это?
Перед тем, как ответить, он обнимает меня еще крепче, тянет на себя так, что я оказываюсь сверху. Так ему удобнее оглаживать меня ладонями со всех сторон, ласкать спину, ягодицы, ложбинку между ними. От прикосновений между бедрами чувствую, как все тело заливает горячая сладость. Что, опять? Но это не ответ, а я хочу знать. И потому приподнимаю голову, упрямо глядя ему в лицо, пусть для этого и приходится прикусить губу, чтоб в голове прояснилось.
— Не хищником, солнышко мое, — тихо поправляет он, вглядываясь мне в глаза. — Ты не хищник, ты охотница. А охотник может быть и тем, и другим: это его право и преимущество. Успокойся. Все правильно. Все своевременно, поверь. Я буду с тобой, пока буду тебе нужен. Потом уйду. Но это случится еще не скоро, маленькая моя. Расслабься…
