«Я создала себе здесь столько проблем, — думает Доминика, — что не знаю теперь, как из них выпутаться… Может, лучше было бы вообще не иметь этих долларов и смиренно вернуться домой с пустой сумкой? Все представлялось бы значительно проще без несбыточных соблазнов». Ее охватывает злость на Лукаша — еще этот Лукаш! — за то, что для него эта проблема, эта проблема проблем, предельно проста, за то, что он не разделяет ее сомнений, за то, наконец, что она так легко сбросила его со счетов в своих планах. «Нет, я же от него не отрекалась, — думает она в смятении, — нет, еще нет, все еще можно спасти…»
— Лукаш! — трясет она его за плечо. — Ну опомнись же! Это же наши последние дни в Испании!
— Ну и что?
— Прошу тебя, не заводись! Я и заговорила с тобой на эту тему здесь, в автобусе, чтобы ты не стал орать… У нас будет полторы тысячи долларов! Это сумма, с которой можно… с которой можно…
— Что… можно?
— Ах, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, зачем тебе надо, чтобы я все называла своими именами?
— Надо!
— Там, у нас, не скоро все наладится. Возможно, дело дойдет даже до кровопролития… Боже милостивый, зачем нам туда лезть?
— Если дойдет до кровопролития, на наших границах это не остановится, все прекрасно понимают.
— Но хуже-то всего будет у нас!
— Не знаю, где будет хуже. — Лукаш умолкает. — И вообще, эти рассуждения не имеют смысла. Не думаю, что мы сами поднимем меч и сами подставим под него голову. Мы на пути больших перемен. Как их добиться, как добиться, чтобы стало лучше, и кто за нас и для нас это сделает, если мы умоем руки?!
— А ты сам по крайней мере знаешь, — взрывается Доминика, забывая, что минуту назад просила Лукаша не кричать в автобусе, — ты сам по крайней мере знаешь, по какую сторону баррикады стоишь?
Лукаш выдерживает ее взгляд:
— При чем тут баррикады? Будет достигнуто согласие. Иначе быть не может. Усобицы для поляков всегда были так же опасны, как и нападение врага. И я уверен… уверен, что все это поймут. Слишком велика ставка…
Доминика стучит кулачком в грудь Лукаша, уже не замечая, что половина автобуса обращает на них внимание, и Мэри Бронтон не сводит с них глаз, и супруги Лестер, сидящие по другую сторону прохода, демонстративно не скрывают своего огорчения, и кричит:
— Ну и поезжай туда! Торопись! Строй свои кошмарные коробки! А твой отец не вернется, вот увидишь! Он мог написать нам, когда вернется, но не написал ни в одном письме. Я все время тебя об этом спрашивала, а ты так и не понял — почему?
Выстрел попадает в цель. В самое сердце. Лукашу нечего ответить, Доминика уверена в этом, но и она умолкает: у нее перехватывает горло, губы дрожат, и она плачет, как ребенок, не сдерживая слез и не пряча лица.
К счастью, Хуан (возможно, он тоже видит эту сцену, так как сидит впереди, лицом к туристам) берет микрофон и оповещает:
— Внимание! Мы приближаемся к восточным склонам Толедских гор. Здесь мы остановимся в ущелье в городке Пуэрто-Лапико в знаменитом трактире, где Дон Кихот провел ночь в бдении перед посвящением в рыцари. Вы сможете сфотографироваться у бронзовой его фигуры, установленной во дворе трактира…
Автобус останавливается на паркинге перед постоялым двором. Здесь уже полно туристов. Щелкают затворы фотоаппаратов, жужжат кинокамеры. Черноокая красотка, продающая открытки и статуэтки Дон Кихота, только успевает поворачиваться: всех надо обслужить. Кто знает, не здесь ли достигла наивысшего пика слава Сервантеса, обогатившая множество людей, тогда как сам он прозябал в нищете, а бессмертное свое творение писал в тюрьме, сидя на воде и хлебе.
— Встань рядом с Дон Кихотом, — говорит Скотт Лестер супруге. — Обними его!
И миссис Лестер обнимает странствующего рыцаря, с улыбкой глядя в нацеленный на нее объектив.
— Иди сюда, к нам! — зовет Доминику Гарриет, вручившая свой фотоаппарат какому-то немцу, чтобы он сфотографировал их группу.
— Зачем? — медлит Доминика, опасаясь, что на ее лице будут заметны следы слез.
— Хочу показать тебя в Швеции. Я не теряю надежды, что ты к нам приедешь.
— Да-да, — со смехом подтверждает Ингрид, — она на это надеется.
— Напрасно, — обрывает Доминика и становится между Мануэлем и Карлосом, обняв их обоих.
— Зря мы потратили две недели, — шепчет Мануэль.
Доминика смотрит ему прямо в глаза:
— Что ты имеешь в виду?
— Мы могли бы провести их гораздо приятней.
— Ты и я?
— Да. Ты и я. Карлос жмет ей руку:
— Ты все время была такой недоброй. Не жалеешь об этом?
Доминика переводит взгляд на Карлоса:
— Может быть, чуточку.
— Только чуточку?
— И это уже много.
«Значит, могло быть и такое — славные ребята, ни к чему не обязывающий флирт, приятные воспоминания…» И это она упустила, все можно упустить, если хочешь слишком многого.
— Выпьешь вина? — предлагает Карлос.
— Охотно!
— Херес или «Tio Pepe»?
— Все равно!
— Ла Манча пьет только вальдепеньяс, — замечает Мануэль.
— А я пью шерри, — говорит Гарриет.
— Ты же за рулем! — напоминает Яльмар.
— Отцепись!
В трактире полумрак, воздух пропитан винными парами. Огромные кувшины с вином стоят в самой темной, нижней, полуподвальной, части трактира.
