— Да. — Петр Иванович опять почесал лоб, сняв фуражку. — Некогда присесть. За такие копейки, конечно, хотелось бы поменьше телодвижений, тем более что они мне — простите — тяжело даются.
Я вежливо хихикнула.
— А хотите, заглянем ко мне на чай? — спросил участковый. — Или вы торопитесь?
— Я, к сожалению, тороплюсь, но как-нибудь обязательно к вам загляну.
— Есть подвижки в вашем расследовании?
— Скорее вопросы. Про подвижки говорить рано, — уклончиво ответила я.
— Извините, — смутился пухлый участковый, — я, наверное, лезу не в свое дело. Профессиональная привычка. Мама говорит, я стал участковым из-за своего любопытства: люблю совать нос в чужие дела.
Я улыбнулась:
— Без любопытства в нашем деле никуда. Это во всех отношениях полезная черта.
Петр Иванович поскреб затылок.
— Вы не относитесь к словам Ольги Михайловны серьезно. Ей все время что-то мерещится. Недели три назад она прибежала с утра сказать, что ночью кто-то кидал с крыши мешки с чем-то тяжелым. Да вы помните, наверное. Я рассказывал уже.
— Это когда вы кошку нашли?
— Да, только кошку. Ни следов, ни мешков, ни других свидетелей. Похоже, у старушки от одиночества крыша едет.
— Или она по старой профессии скучает. Вы говорили, бабуля — бывший следователь.
— И это возможно. — Участковый грустно улыбнулся. — Так не зайдете? У меня чай ромашковый.
— Не сегодня. Но как-нибудь обязательно! — пообещала я.
Пора было ехать к Марии.
— Не разувайтесь! — крикнула мне Мария. Открыв дверь, она исчезла в кухне, и оттуда с криками и визгами тут же вылетела пара сорванцов семи-восьми лет. Дети, не обернувшись в мою сторону, побежали куда-то в глубь квартиры и затеяли возню.
— Проходите сюда! — донеслось из открытой кухонной двери.
Я все же сняла обувь, потому что мне было неудобно зайти в испачканных уличной грязью кроссовках, но, войдя в кухню, пожалела об этом. У ножки стола валялась разбитая банка варенья, и ее содержимое было размазано по всему полу.
— Ну что же вы! Я ведь просила не разуваться. Видите, что эти поганцы сотворили! — с досадой сказала Мария. Она подвинула мне стул и стала орудовать тряпкой. Я присела, поджав ноги. Наверное, более неудачный момент для посещения трудно было выбрать, но что-то мне подсказывало, что удачные моменты в семье Марии случались редко. Из дальней комнаты послышались крики, которые быстро переросли в ссору и потасовку.
— Мама! Витька дерется не по правилам! Он щиплется…
— Я сейчас всыплю кому-то! «Не по правилам!» — рявкнула Мария, не оглядываясь на дверь. — Дайте мне хотя бы пять минут покоя, паразиты!
Я огляделась. Кухня была маленькой и тесно заставленной старомодной мебелью. К столешнице буфета, который должен был, по моим прикидкам, застать еще Брежнева, кнопками была пришпилена вытертая до лохмотьев клеенка. Непохоже было, чтобы Мария занималась дизайном. Эта деятельность вообще никак не вязалась с образом замученной жизнью женщины, которая сейчас, стоя на коленках и повязанная грязным передником, вытирала липкую смородиновую лужу с пола.
Наконец она поднялась, отжала тряпку и выбросила ее в мусорку, после чего поставила чайник, открыла окно и, стоя у подоконника, закурила, выдувая дым белесой тугой струей.
— Вы не курите? — спохватилась она, словно вспомнив о моем существовании.
— Нет, — улыбнулась я. Мне стало неловко, словно я без приглашения вторглась на чужую территорию и подглядываю за незнакомой семьей.
— Я позволю себе сигарету, вы не против? С этими охламонами разве что не сопьешься.
— Конечно…
— Вы хотели поговорить о Полине?
— Да. Расскажите, пожалуйста, какие отношения у нее были с коллективом?
Мария курила быстро, будто боялась, что это последняя в ее жизни сигарета и ей не дадут докурить ее до конца. Сделав несколько финальных затяжек, она закрыла створку окна и присела за стол напротив меня.
— Кофе?
— Нет, спасибо. — Чашечка кофе мне не помешала бы, но у женщины был такой замученный вид, что мне не хотелось заставлять ее лишний раз вставать. Надо побыстрее закончить опрос и уйти, чтобы она могла отдохнуть. Если, конечно, она вообще когда-нибудь отдыхает.
— У Поли были со всеми нормальные отношения. Она ни с кем не ссорилась. Кроме, конечно, самого Иртеньева, но это не считается.
— Почему?
— Этот человек живет в состоянии атомной войны. Роман вообще ни с кем не может находиться в нормальных отношениях.
— Почему же никто не увольняется? — не удержалась я.
— Иртеньев — это пропуск в мир дизайна в этом городе. Не знаю, каким образом, но ему удалось создать репутацию какого-то мегакрутого творческого гуру. Для меня самой это загадка: Роман самолюбивый до жути и на этой почве всегда ссорится с людьми. Он ненавидит, когда с ним спорят или отстаивают свою точку зрения. Он не прислушивается ни к каким аргументам, кроме одного.
— Деньги?
Мария кивнула.
