Мост в чужую мечту полностью

Сейчас Белдо боялся. Смертельно боялся и ненавидел неяркий свет так же сильно, как эльбы, с которыми он давно сросся и чьими возможностями давно пользовался. Но все же ощущение двушки, которое было у него когда-то в юности, не отпускало его, и старичок заплакал бессильными холодными слезами. Потом потрогал их пальцем и вытер рукавом. Они были ему неприятны – мелкие и дрожащие, точно вчерашний бульон.

– Надоело! Все надоело! – сказал Дионисий Тигранович, жалея себя.

Про эльбов Белдо думал гораздо больше, чем любой другой из ведьмарей. Прочих заботило только, что у эльбов можно что-то урвать. Дионисию же Тиграновичу порой приходило на ум, что хотя нет ничего лучше кредитов, но, увы, не потому ли они везде и предлагаются так назойливо, что в конечном счете их приходится возвращать? Белдо, как человек неглупый, не верил в благотворительный сыр имени Мышеловки и смертельно боялся чем-то прогневить своего опекуна.

Разумеется, эльбам нужно только одно – их мир. Уничтожившие свой и неспособные пробиться на двушку, эльбы могут прорастать только сюда. Со временем люди будут уничтожены поголовно, хотя, возможно, и не все сразу. Некоторых оставят, чтобы они помогали постепенно сокращать численность остальных и подгонять планету под те параметры, которые нужны эльбам. Первое время этих помощников, возможно, будут даже подкармливать псиосом. Другая проблема эльбов – климат. Сейчас он губителен для многих из них, оттого и нужно хранилище, но только до тех пор, пока тоннель соединяет наш мир с двушкой. Обрежь эту пуповину, нарушь связь, прекрати поступление закладок, и наш мир задохнется так же, как задохнулось болото.

Много, очень много наблюдений скопилось у Дионисия Тиграновича. Например, о том, что глупо искать у эльбов эмоций в нашем понимании. И уж тем более у элей. Это ровная неспешная сила, убивающая постепенно, без каких-либо эмоций, днем и ночью, на закате и на рассвете, в дождь и в зной. Эльбы не постигаемы человеческим рассудком. Они не страдают от обжорства, не имеют пола, не желают юных стройных тел, безразличны к машинам и домам, равнодушны к золоту. Для них это нечто вроде комбикорма, который бросают свиньям, чтобы поменьше хрюкали и побольше жирели.

Вполне возможно, что и эльбы все разные. Какие-то строже, какие-то мягче, кто-то дает много псиоса, кто-то мало. Но что это меняет? Для эльбов наш мир – птицеферма. А разве справедливо говорить, что на птицеферме работают одни психопаты, которым нравится сворачивать курам шею? Напротив, там немало хохотушек, романтически настроенных бухгалтерш и добродушных здоровяков. Однако это не мешает фурам-холодильникам каждый день грузить тысячи мороженых тушек.

Вот и собственный эльб Белдо относился к нему как будто неплохо, даже очень гуманно. Был щедр и устраивал многие его дела. Но все равно старичок боялся, что однажды утром хозяин подумает нечто вроде: «Что-то наша пеструшка стала нести мало яичек!.. Жаль, хорошая была курочка!.. Ну да что поделаешь, ничего не вечно под луной!»

Одна надежда оставалась у Дионисия Тиграновича. Как скрипач привыкает к скрипке, так и сросшийся с ним за долгие годы эльб привык к его телу, рефлексам, образу его мыслей. Вместе они единое целое. Никакой другой инкубатор – пусть даже молодой, сильный и неглупый – не заменит Белдо. У эльба уйдут десятилетия, чтобы так же срастись с ним, а раз так, то, возможно, эльб предпочтет продлить старичку жизнь лет так до… Дальше все упиралось только в мечту. В конце концов, прожил же Мокша Гай несколько столетий, да и теперь еще, если будет надо, свернет шею любому из берсерков Тилля.

А там кто знает? Возможно, когда-нибудь эльбы придут к выводу, что Гай не справился и организации нужен новый глава. И кого тогда поставят на место Гая? Не Тилля же? И уж точно не самоуверенного щеголя Долбушина, до сих пор считающего, что его несправедливо изгнали из ШНыра. Эти мысли успокоили Дионисия Тиграновича.

Он бодренько встал, проверил, хорошо ли задернуты шторы, и достал из книжного шкафа альбом старых голландских гравюр. Белдо наскоро пролистал его и остановился на изображении толстого, сомнительной наружности, трактирщика, который, согнувшись в поклоне и откинув ручку, приглашал зрителя в свое заведение.

Дионисий Тигранович мило улыбнулся хозяину, обладателю самого сизого в мире носа, и, протянув руку, двумя пальчиками осторожно открыл ящик нарисованного буфета, изображенного чуть выше левого плеча трактирщика. Ящик оказался неожиданно вместительным. Пятое измерение, что ни говори. Белдо упрятал туда укороченную нерпь с гепардом и, задвинув ящик розовым, с белым полукружьем, ноготком, вернул альбом в шкаф.