Он полулежал на пропитанных потом подушках. Тонкая майка обнажала обожженную солнцем кожу рук и поблекшее тату якоря на левом бицепсе. Седые, сальные волосы свисали вокруг обвисшей кожи щек, пока он поглядывал на Роуг с презрительной ухмылкой на губах. И этого хватило, чтобы чудовище внутри меня пробудилось — расправив плечи, я выпустил ее руку и шагнул вперед, становясь между ними. Он не достоин смотреть на нее, и уж точно не будет скалиться в ее сторону.
— Убери это выражение со своего лица, — прошипел я. — Эта девушка — гребаная королева, и если ты не будешь относиться к ней с уважением, я оставлю тебя гнить здесь.
Мой отец сердито посмотрел на меня с многолетним отвращением в глазах. Его ненависть ко мне возникла в тот день, когда я родился, хотя когда-то я пытался заставить его полюбить меня, когда был маленьким и невинным и понятия не имел, почему моя плоть и кровь смотрит на меня с таким презрением. Теперь я чувствовал злость на этого маленького мальчика, ярость от всего этого нарастала во мне и выбивала воздух из моих легких.
Мой отец цокнул языком, но больше ничего не сказал, подняв руку, завернутую в белую футболку, и помахал ею. — Я порезал руку о гребаную консервную банку, так что подлатай меня, или ты собираешься просто так тратить кислород в этой комнате?
— Следи за своим языком, — прорычала Роуг, обходя меня и свирепо глядя на моего отца в постели. Я удивленно посмотрел на нее. — Ты будешь говорить с ним с уважением или не будешь говорить вообще. Мы можем развернуться и уйти из этого дома, когда нам заблагорассудится, но я не думаю, что ты можешь сделать то же самое, не так ли? — Она выбила ногой его трость с того места, где она была прислонена к тумбочке, так что она упала на пол и покатилась через всю комнату.
Лицо моего отца исказилось от ярости, как будто он не мог поверить, что она только что так с ним разговаривала, и мои губы растянулись в усмешке. Его губы приоткрылись, но он проглотил все, что хотел сказать, и снова протянул ко мне руку.
Я наклонился и без особой осторожности сорвал импровизированную повязку с его руки, заставив его выругаться от боли. Рваная рана тянулась вверх по его большому пальцу, и крови, сочащейся из нее, было достаточно, чтобы сказать мне, что ее нужно зашивать.
— У тебя дома все еще есть набор для наложения швов? — спросил я, вспомнив, как он швырнул в меня лампой, и несколько осколков порезали мне предплечье. Он грубо зашил рану, не дав мне даже приблизиться к больнице — или к обезболивающим, если уж на то пошло, — и я все это время испытывал агонию. Это был прекрасный пример того, почему я старался не позволять воспоминаниям, хранящимся в этих стенах, выходить на передней план моего сознания, но теперь, когда я снова был внутри, блокировать их было невозможно.
Отец натянуто кивнул. — В шкафчике в ванной.
Я вышел из комнаты, чтобы взять его, пытаясь потащить Роуг за собой, но она стряхнула меня и осталась там, скрестив руки на груди и холодно глядя сверху вниз на моего отца.
Я нашел коробку с набором для наложения швов и также прихватил с кухни бутылку белого рома, прежде чем вернуться в спальню, обнаружив, что тишина сгустилась, а взгляд Роуг был таким же жестким. Я видел презрение в ее глазах, и мне нравилась каждая искорка огня в ее взгляде, зная, что он появился из-за меня.
Я сел на край кровати, положив руку отца себе на колени и заставив его зарычать от боли, и эта боль вот-вот должна была стать намного сильнее. Я промыл порез спиртом, а затем воткнул в него иглу, вызвав у него шипение боли, которое заставило меня улыбнуться.
Да, я собирался насладиться этой болью, и, меня ни хрена не волновало, что это превращало меня в садистский кусок дерьма. В конце концов, я им и был.
Я не торопился зашивать его, наложив больше швов, чем необходимо, чтобы удостовериться, что насытился местью над его плотью. Закончив, я встал, желая увеличить расстояние между нами, а он потянулся за пачкой сигарет на прикроватной тумбочке.
Он закурил, и едкий запах моей собственной вредной привычки окутал меня, когда воздух наполнился дымом, а во мне поднялась тяга к тому же виду зависимости. Она была связующим звеном между нами, одной из наших немногих общих черт, хотя иногда я боялся, что внутри меня их было больше. Части меня, доставшиеся исключительно от него, — мерзость, которую я никогда не смогу вытравить.
— Миссис Бевлин вернется завтра, — сказал я ему, направляясь к двери и ведя за собой Роуг.
— Почини заднюю дверь, прежде чем уйдешь, — язвительно бросил он мне. — Какие-то придурки-дети взломали ее прошлой ночью, а сегодня утром у меня на кухне был гребаный койот. Мне пришлось отгонять его своей тростью.
Я улыбнулся этому образу, обняв Роуг за плечи, когда выводил ее из комнаты, и крикнул ему в ответ: — Я пришел залатать твою руку, а не возиться с дверью.
