Мост висельников полностью

Вот он. Наш путь к этому, возможность, наконец, ждущая с распростертыми объятиями. И да, возможно, некоторые из нас добрались сюда разными путями, наши ноги были испачканы дорогами отчаяния и страданий, на которых мы оказались, но суть в том, что сейчас мы все были здесь. Так что я должен был воспользоваться этим шансом, ради ребенка, которым я когда-то был, потому что я был в долгу перед ним.

Наконец-то мой язык развязался, и я глубоко вздохнул, борясь со своим упрямством, и надеясь, что это исцелит нас.

— Я хочу начать все сначала, — заявил я, и Лютер поднял брови, но я продолжил прежде, чем он успел заговорить. — Я хочу по выходным ходить в походы, а днем плавать под парусом, я хочу ездить в твоем грузовике и стрелять по консервным банкам в лесу. Я хочу остаться здесь, в этом доме, и я хочу, чтобы он снова стал моим домом. Я хочу остаться здесь, Лютер. — Я посмотрел ему прямо в глаза, и мое горло сжалось от следующих слов, а по шее пробежал жар. — И я хочу, чтобы ты снова стал моим отцом. А ты — моим братом. — Я дернул подбородком в сторону Фокса, и его глаза тоже расширились. — Я хочу счастливую семью, которую мы заслуживаем. Я хочу, чтобы наш день под чертовым солнцем снова наступил, и я хочу греться под ним до конца наших дней, потому что к черту позволять миру отнимать его у нас. Я хочу, чтобы сегодняшний день стал первым днем из бесчисленного множества дней, когда нам просто, блядь, хорошо.

— Да, сынок. Давай начнем сначала, — сказал Лютер с чувством в голосе, притягивая меня к своей груди, и я растаял в его объятиях, как гребаный снеговик на солнце.

Фокс встал, присоединяясь к нам, и, клянусь, у меня было так много групповых объятий в последнее время, что я действительно бы размяк, если бы быстро не сделал что-нибудь особенно мужественное, чтобы противостоять всему этому слащавому дерьму.

Дворняга вскочил со своего табурета, положив лапы мне на спину с радостным тявканьем, а Лютер обхватил меня рукой за голову, натирая костяшками пальцев мою голову.

— Эй, — рявкнул я, с ухмылкой отталкивая его, и Фокс со смехом попятился, когда Лютер замахнулся на меня кулаком.

Я едва избежал удара, бросившись на него и прижав спиной к стене кухни, а затем мы вступили в яростную борьбу, как тогда, когда мы с Фоксом были мальчишками, и он учил нас драться. Только теперь ему придется потрудиться, чтобы победить меня. Я был таким же большим, как он, но более подлым ублюдком, чем он.

— Маверик? — Позвала Мейбл, когда мой смех стал громче. — Это ты?

Я с ухмылкой оттолкнул отца и направился к ней. Струящееся белое платье, в которое она была одета, развевалось вокруг нее на ветру, пока она сидела в шезлонге. — А, вот и ты. — Она улыбнулась мне, когда я опустился рядом с ней, и потянулась, чтобы взять меня за руку. — Ты уже нашел этого грубияна? Ты принес домой мои бриллианты?

— Пока нет, — выдохнул я. — Но скоро. Обещаю.

Она улыбнулась, сжимая мои пальцы в своей крошечной морщинистой ладони. — Они твои, ты знаешь? Я хочу, чтобы они были у тебя. Используй их, чтобы построить жизнь твоей мечты, милый мальчик. Прости, что я не смогла принести их тебе сама, прости за всю эту чертову суматоху.

Я нахмурился, придвигаясь ближе к ней, когда что-то острое кольнуло меня в груди. — Меня не волнуют какие-то гребаные бриллианты, Мейбл. Я просто рад, что ты в безопасности и что ты подальше от этого засранца.

— Да, так приятно снова увидеть солнце, — вздохнула она, поднимая голову, чтобы посмотреть на небо, прежде чем снова повернуться ко мне. — Но эти бриллианты твои, я хранила их все эти годы, и я сделала это не для того, чтобы какой-то негодяй забрал их и украл состояние Роузвудов. Мне неприятно думать о них в его скользких ручонках.

— Я верну их, — поклялся я, видя, как это разъедает ее изнутри. — Для тебя.

— Нет, для тебя, мой мальчик. — Она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. — Боже мой, ты действительно чем-то похож на нее, теперь я это вижу. На мою дорогую Ронда.

Мой пульс забился немного быстрее, и я почувствовал непреодолимое желание узнать больше о своей матери. Мой отец мог гнить в аду, мне все равно, но Ронда Роузвуд была той, о ком я хотел узнать больше. Что ж, я надеялся, что узнаю.

— Какой она была? — спросил я.

— О боже, — вздохнула Мейбл, улыбка озарила ее губы, а в глазах заплясали какие-то воспоминания. — Она была красивой, доброй, щедрой, к тому же настоящей деловой женщиной. О, в ней была такая свирепая жилка, я вижу ее и в тебе. Она сделала бы что угодно для тех, кого любила, и, полагаю, в конце концов сделала. — Она печально посмотрела на меня, и в ее голосе послышались хриплые нотки, а мое сердце разорвалось в груди.

— Расскажи мне больше, — настаивал я, и она кивнула, откидываясь на подушки.

Когда она начала говорить, я начал выстраивать образ своей матери в голове, выясняя, кем она была и кем, возможно, являюсь я. Большую часть своей жизни я носил броню и стал самым сильным и свирепым существом, каким только мог быть, но в моей тьме был свет. И пришло время снова впустить его.