– Его сиятс-с-ство занятыми изволят быть. Дос-с-сада. Ретируюсь!
И существо в клетчатом платке, колотя в пол клюкой, убралось за дверь.
– Уродив? Так? – Зибель уставился на Гашу. – So nennen wir diese Personen in Ihrem Land?[49]
– Юродивый, – тихо ответила Гаша, – ist das юродивый. Но только…
Она запнулась. Гаша слышала, как за дверью дробно постукивает клюка и хлюпает простуженный нос.
– Ihr Bedauern. Sie sind sehr nachsichtig. Auch Verbrechen[50], – проговорила она наконец.
– Это наш лучший агент! – хмыкнул Зибель. – Уродив может делать все! Может гадить на паперти, как пес! Всюду ходит, ему подают, ему помогают! Итак, вы слышали голос покусителя? Чей? Вы видели врага? Кто он? Вы знаете?
Гаша глянула на Отто и отвечала со всей возможной решительностью:
– Ja, hörte ich eine Stimme[51].
– Говорить на русски, фройляйн! – поощрительно кивнул Зибель.
– Я слышала голос, – повторила Гаша. – Но было темно, холодно, и я была напугана. Полагаю, что это была галлюцинация.
– Почему фройляйн так думает? Такое было уже с ней? Фройляйн слышала раньше голоса, которых нет?
Гаша потупилась.
– Бывало… После бомбежек, знаете ли… А теперь я все забыла.
Она чувствовала, как Отто наливается гневом.
– На сумасшедшую вы не похожи, – Зибель заметно поскучнел. – Городите, как хотите. Бог вам!
Зибель поманил Отто рукой, приглашая отойти в сторону от Гаши, к окну. Они тихо переговаривались на немецком языке. Гаша отвернулась, искренне старясь не прислушиваться. Она слышала обрывки фраз, имена Аврора и Эдуард. Зибель щедро сдабривал речь площадной бранью немецкой и русской. Гаша поняла главное: случилась большая неприятность. В окрестностях Горькой Воды объявились партизаны, и Зибель связывает нападение на Гашу с их появлением.
Рука об руку с Отто они вышли в приемную. Рейнбрюнер простился с ними коротким жестом, едва подняв лицо от бумаг. В воздухе приемной еще висел уксусно-перегарный аромат – запах странного существа в клетчатом платке.
– Ступай, ягодка, – Отто словно заново вспомнил русский язык. – Я должен искать Аврору… Она пропала… Я должен!
И он выпроводил Гашу на крыльцо.
В больничной лаборатории Гаша чувствовала себя вольготно. Свободы оказалось много больше, чем в прошлой жизни, в киевской клинике, где она работала лаборанткой. В госпитале Горькой Воды, в препараторской и автоклавной, на стеллажах и в шкафчиках она разложила все необходимое для ее работы, как ей нравилось. Пипетки, пробирки, чашки Петри, ватно-марлевые пробки для плоскодонных колб, квадратные листы пергаментной бумаги, предметные стекла, реактивы для окрашивания мазков – все хранилось на своих местах в идеальном порядке, всего было вдоволь. На дверцу каждого шкафчика, на ящики столов она наклеила этикетки на немецком языке. Чудачества начальствующего над ней доктора Курта Кляйбера ничуть не стесняли ее. По требованию доктора Гаша проткнула шилом толстые, в синюю линейку тетради, прошила каждую бечевкой, пронумеровала страницы.
– Это для порядка, фройляйн! – говорил доктор Кляйбер. – Скоро прибудут новые пациенты, а нам необходимо будет вести подробные записи. И вам, милая фройляйн, надо записывать все подробно: сколько посуды перемыли, сколько простерилизовали. Кроме этого, необходимо в особом журнале фиксировать показания манометра. Доктор Кун должен быть уверен в качестве стерилизации. Хорошо ли вы понимаете мою речь, милая фройляйн?
– О да, господин доктор, – отвечала Гаша. – Я вас понимаю. Каждое слово.
– Доктор Кун хвалит вас, – доктор Кляйбер сверлил ее водянистым, невыразительным взглядом. – Коллега утверждает: фройляйн Глафьирья делает хорошо все, за что берется. Буквально все! Я рад, что даже в этой дикой стране, населенной странными людьми, мы нашли единомышленников.
