… На перроне родного Эмска Мотю и Коку встречала притопывающая от нетерпения Нюра.
— Ну, как вы? Как доехали? Нашли что–нибудь? — забросала она друзей вопросами после объятий и поцелуев.
— Потом, Нюра, все потом, — улыбнулась Мотя, — дай нам в себя прийти.
— Принять ванну, выпить чашечку кофе, — захихикал Кока.
— Будет вам. И белка, и свисток. Рассказывайте сейчас же, негодяи! — Нюра притворно гневно топнула ногой.
Конечно же, по дороге домой друзья все рассказали: Мотя, подпрыгивая и размахивая руками, то изображала свое падение с потолка, то дежурного магнусита, то дергала Коку за рукав, требуя подтверждения: «Скажи же, Смирнов!» — на что Кока кивал, чуть сторонясь разошедшейся Моти, сердце Завенягина в его кармане чуть подрагивало.
Нюра привела их к себе домой, где уже был накрыт стол, выдала каждому по большому мохнатому полотенцу и халату, отправила Мотю в ванную, шлепнула по рукам потянувшегося к еде Коку, который маялся от безделья в ожидании Моти, отправила в ванную Коку, дождалась, когда вымытые и завернутые в халаты друзья уселись за стол, налила всем чаю, подвинула варенье и порезанный кекс собственного приготовления, и сказала, подперев рукой щеку: — Ну вот, теперь рассказывайте. Только с чувством, с толком, а то я мало что смогла понять. Лучше ты, Смирнов, Мотю я уже слышала.
Кока, размешивая в чае варенье, спокойно и по порядку рассказал Нюре все их приключения в Москве, показал сердце Завенягина и подвинул к себе кекс.
— Кстати, тебе привет от Тица, — сказала Мотя, облизывая пальцы и провожая взглядом очень вкусный кекс, раздумывая, не съесть ли еще или уже хватит, — в смысле, не только тебе, а вообще, всем. Ну и тебе тоже. Вот.
— Так, подождите–подождите–подождите, — Нюра приложила пальцы к вискам так сильно, что уголки ее глаз уехали вверх, превратив лицо в какую–то японскую маску, — то есть, я стараюсь ничего не пропустить, вы, основываясь на переводе текста пластины не совсем нормальными братьями, которые о Шампольоне слыхом не слыхивали, на пересказе пьяным лингвистом–недоучкой церковнославянской тайнописи, на словах какого–то неадекватного старичка, который представился вам как умерший (умерший!) комконарм-2, — основываясь на всем этом, вы собираетесь ехать в Магнитогорск искать стальное сердце? Я правильно поняла?
— Точно! — восторженно улыбнулась Мотя.
— Верно, — подтвердил Кока, поправляя очки.
— Ну, это нормально, — сказала Нюра, — я с вами.
— Урррааа! — Мотя запрыгала, прокрутилась на одной ноге, и бросилась к Нюре с поцелуями.
Кока улыбался.
— Белецкая, веди себя, — строго сказала Нюра, — ты меня расплющишь. 23 февраля в этом году три дня будут праздновать, предлагаю ехать, до Магнитки не далеко. Нам же зимой надо, верно?
— Да, — снова поправил Кока очки.
— Ну, вот и замечательно. Двадцатого после уроков и поедем.
Помолчали.
— И замерла зала, как будто невольно звонок председателя вдруг прогремел; господа, на сегодня, быть может, довольно, пора отдохнуть от сегодняшних дел. Спасибо тебе, Одинцова, кекс был очень вкусный. Я домой. Можно, я у тебя завенягинское сердце оставлю? — прервал тишину Кока.
— Конечно, оставляй, я присмотрю.
— Я тоже домой, Нюр. Завтра в школу. Уроки, то, сё…, — Мотя чмокнула подругу в щеку, — пока, завтра увидимся.
— Ага, — ответила Нюра, — be careful, be careful. До завтра.
Когда друзья ушли, Нюра убрала со стола, выключила свет, легла в постель и долго смотрела на зеленоватое пламя сердца Авраамия Завенягина.
Пролетел остаток января, начался февраль. Каждые выходные по вечерам друзья собирались дома у Нюры; ее родители были людьми религиозными, исповедовали ISO 3103, и очень уютно было сидеть за непременным чаем и беседовать о Кадмоне — Нюра как–то сказала, что мало о нем знает, остальные двое вдруг поняли, что тоже знают о предмете не так уж и много, каждый только что–то свое, поэтому и решили заняться само- и друг друга образованием.
— Итак, — сказала Мотя, — что мы имеем? Опускаем Берешит Раба, переходим сразу к сути. Сначала был создан Адам Кадмон, первочеловек, тело которого соотносится с мировым древом, то есть, в последнем приближении, с Евразией. Затем был создан Адам Белиал, человек–зло, очевидно, чтобы уравновесить Кадмона, он одновременно есть и одновременно не существует, такой Адам Шредингера. Потом Адам Протопласт, он же Адам Ришон, вместилище всех живых душ. А уже потом Адам Адами, первой женой которого была Лилит, а второй — Ева. Лилит плохо себя вела, трахалась на стороне, и рожала детей от падших ангелов. Размножалась она делением, отрезая детей о собственной плоти копьем, позже известным как Копье Судьбы. Одного из самых падших из всех падших ангелов, Самаэля, боженька кастрировал по самые ноги, а против Лилит отправил трех ангелов, которых звали Сеной, Сансеной и Семангелоф. Но все эти семейные разборки нас не интересуют, не отвлекаемся, переходим к…
— Подожди–подожди, — перебила ее Нюра, — Сеной, Сансеной — что–то знакомое…
