— Ты еще скажи, что «Лад» много было, — захихикал Кока, — она одна была, потому что тоже тулбо. А вот Медведев — тот да, его много. Китайцы отрабатывают на нем модель «президент — пчелиный рой». Его клонировали из А. С. Медведева, правого эсера, председателя Временного правительства Дальнего Востока в 1920, большого либерала, сторонника свободного предпринимательства и торговли, а заместителем у него, представь, был сам Лазо. В медведевской республике даже деньги свои были.
— Ого! Лазо…, — с уважением произнесла Мотя.
— Да. А клоны недолговечны, и их, медведевых, штампуют каждый квартал, для разных регионов, кого–то для Европы, кого–то для Азии. Я слышал, один даже с саратовским акцентом есть. Поэтому кажется, что он везде. Как пчелиный рой.
Помолчали.
— А первая волна сибирских шаманов еще при Ленине и Свердлове была, Кока, — вдруг подала голос Нюра, — только Свердлов сам пытался учение постичь, постоянно ездил в район падения тунгусского метеорита, энергией подпитываться. Поэтому и умер так быстро. А Ленина инициировали, когда он из Шушенского бежал, его на севере Красин ждал, на маленьком пароходике. Ленин привез с собой на нартах местную женщину и кучу сала медведей и нерп, которым они потом топили паровые котлы парохода, как замерзающий лейтенант Седов с туфелькой Веры Май—Маевской в кармане, и так дошли до Петербурга. Женщина получила фамилию Крупская, потому что ее имя переводилось с местного языка, как «манна небесная», а по–русски ее назвали Надеждой, имея в виду надежду на успешный побег. И первый советский ледокол в память об этом назвали «Красин».
Нюра открыла книгу с надписью «Д. Симмонсъ. Терроръ» на обложке и прочла всем:
Ленинъ поднесъ вонючiй скользкiй шматъ сала къ открытому рту и быстро полоснулъ по нему ножомъ, какъ длала эскимоска.
Онъ едва не оттяпалъ себ носъ. Онъ точно отхватилъ–бы себ нижнюю губу, когда–бы ножъ не застрялъ въ тюленьей коже (если она была тюленьей), мягкомъ мяс и бломъ сал и не дернулся немного вверхъ. Однако единственная капелька крови все–же сорвалась съ рассченнаго носа.
Крупская не обратила вниманiя на кровь, еле замтно помотала головой и протянула Ленину свой ножъ.
Онъ сжалъ въ рук непривычно легкiй ножъ и повторилъ попытку, увренно рзанувъ лезвiемъ сверху внизъ, въ то время какъ капелька крови упала съ его носа на шматъ сала.
Лезвiе вошло въ него легко, какъ въ масло. Маленькiй каменный ножъ — просто уму непостижимо — былъ гораздо остре его собственнаго.
Большой кусокъ сала оказался у него во рту. Ленинъ принялся жевать, пытаясь идiотскими гримасами и кивками выразить признательность женщин.
На вкусъ оно походило на дохлаго карпа трехмсячной давности, вытащеннаго со дна Волги за саратовскими сточными трубами.
Ленинъ почувствовалъ сильнейшiй рвотный позывъ, хотлъ было выплюнуть комокъ полуразжеванного сала на полъ снжнаго дома, потомъ ршилъ, что подобный поступокъ не поспособствуетъ выполненiю его деликатной дипломатической миссiи, и проглотилъ.
— Красиво…, — сказала Мотя.
— Красиво, — согласилась Нюра.
Снова помолчали.
Было скучно. Кока взялся за Стивенсона, а Мотя переползла на Нюрин топчан, и вместе они запели жалостливую песню про Зою, которой научились в пионерском лагере. Вскоре им это наскучило.
— А давайте спать, у меня что–то глаза слипаются… — сказала Нюра. Остальные были не против — Мотя и Нюра обнялись и задремали, Кока аккуратно положил очки на томик Стивенсона, и тоже уснул.
Мотю разбудило пение караульных павликов, орущих за стеной свое: «Подъём, подъём, кто спит — того убьём!». Солнце уже пробилось сквозь оранжевые дымы труб и поднялось над курящимися градирнями, освещая Первый квартал Эрнста Мая и сверкая в стальных деревьях Железного парка, листья которого звенели на ветру.
Металлический пол чуть дрожал под ногами — это был ровный гул ревущего внутреннего солнца Черной Магнитки. Дежурные павлики принесли завтрак: творожную запеканку и кофе из желудей и цикория. Следом вошел сам Ятыргин, пожелал доброго утра и спросил, что за песню пели вчера девочки.
— Песню? — переспросила Нюра.
— Да, — сказал Ятыргин, — что–то про Зою.
— А-а, — поняла Нюра, — эту:
Ставай, ставай, Зоя, будила Зою мать
Ставай, ставай, Зоя, корабли стоять…
— Это мы с девчонками в лагере пели, — улыбнулась Мотя, — она про Ленина.
— Как про Ленина? — удивился Кока, — там же про Зою?
— Ну правильно, — ответила Мотя, — про Зою Монроз. Как настоящая фамилия Ленина?
— Ульянов.
— Ну да, а до этого? До того, как он принял буддизм? Ульянов — это же в честь гелюна Ульянова.
— Пьянков—Питкевич?
— Правильно! Об этом в песне и поется — вставай, Зоя, корабли стоят. Ну, когда Ленин параболоид изобрел, и они с Зоей им дредноут сожгли, «Императрицу Марию».
— Помню, да, в шестнадцатом году, когда он «Империализм как высшая стадия капитализма» написал. А как же Крупская?
— Ну а что Крупская? — сказала Нюра, — она Ленину жизнь в ссылке спасла, и он, как честный человек, обязан был на ней жениться. А Зое он остров Мавува купил, в архипелаге Вануа—Леву, вот этим песня и кончается:
